Фиакр, гулко простучав по брусчатке бульвара Страсбург, остановился перед монументальным фасадом Восточного вокзала. Здание, похожее на дворец, увенчанный статуей города с тем же названием, что и бульвар[68], взирало на толкотню пассажиров с каменным спокойствием.
Носильщик в синей блузе подхватил чемодан Ардашева. Внутри под огромным стеклянным дебаркадером царил полумрак, прорезанный лучами закатного солнца и клубами белого пара. Свистки локомотивов перекликались с криками разносчиков газет и грохотом багажных тележек.
Клим прошёл к перрону, где уже стоял под парами международный экспресс «Париж — Вена». Это был первый этап его долгого пути на юг. Лакированные бока вагонов компании «Wagons-Lits»[69] блестели в свете газовых фонарей.
Устроившись в мягком купе первого класса, обитом красным плюшем, Ардашев мысленно проложил свой маршрут. Путь предстоял неблизкий и утомительный, но самый прямой к кавказским предгорьям. Сначала — через Нанси и Страсбург, пересекая границу с Германией. Затем — Мюнхен и долгая остановка в имперской Вене. Там ему следовало сделать пересадку на поезд, идущий к российской границе, к пропускному пункту «Волочиск». А уже оттуда, миновав таможню и сменив европейскую колею на русскую, широкую, он помчится через бескрайние просторы Малороссии: Киев, Харьков, затем и Ростов-на-Дону. И лишь там, пересев на ветку Владикавказской железной дороги, наконец увидит знакомые степи и Ставропольскую возвышенность.
Паровоз дал протяжный пронзительный гудок, от которого дрогнули стёкла. Лязгнули буфера, и перрон медленно поплыл назад. Париж — с его бульварами, анархистами, автогонками и исчезнувшей Паулиной — оставался в прошлом. Теперь Ардашев понял, для какой цели она посещала лекцию, посвящённую автомобилям: её интересовал не технический прогресс, а то, где и как лучше установить бомбу на новом изобретении человечества. Нет никакого сомнения в том, что девушка была связана с руководителем анархистской ячейки Александром Мосиным. Слава богу, что в последний момент она передумала и не привела в действие взрыватель. Есть слабая надежда на то, что Паулина одумается и порвёт связь с террористами. Впереди, под стук колёс, лежала долгая дорога домой, к разгадке тайны, которая началась на берегах Сены, а закончится, судя по всему, у подножия Кавказа.
Родина встретила Клима не только пересадкой с узкой европейской железнодорожной колеи на широкую отечественную и сменой григорианского календаря на юлианский, перенеся его разом на двенадцать дней в прошлое, но и суровыми, если не сказать — подозрительными, лицами жандармов на пограничной станции Волочиск. «Отчего у наших стражей порядка всегда столь тяжёлый и недовольный взгляд? — невольно подумал Ардашев, протягивая паспорт усатому вахмистру. — Такой, точно рядом с ними живут не те, кого они обязаны оберегать, а сплошь душегубы, конокрады и беглые каторжники». Но уже через несколько часов под мерный перестук колёс эта мысль растаяла, как апрельский снег, потому что Клим снова почувствовал себя дома, где всё текло своим, особым, неспешным чередом.
Путешествие в российском поезде — если не считать недавней роскоши составов «Wagons-Lits» — оказалось даже более приятным, чем в рядовых европейских, хотя бы по той причине, что вагоны были просторнее и оснащены удобными уборными. Правда, скорость отечественных пассажирских паровозов серии «К», выпускаемых Коломенским заводом, заметно уступала французским экспрессам, да и стоянки на станциях тянулись порой непростительно долго, позволяя пассажирам не только набрать кипятку, но и обсудить все последние новости с местными торговками.
Главное неудобство ожидало путешественника в конце пути: отсутствие не только самого вокзала в Ставрополе, но и железнодорожной ветки, подведённой к губернскому центру.
По прибытии на станцию Невинномысскую ранним утром в воскресенье, 17 июля, Ардашев, чувствуя зверский аппетит, направился в буфет. Слава богу, тот оказался открыт и весьма богат яствами, как это часто бывает на станциях юга России. На стойке прикрытые белоснежной кисеёй от назойливых мух возвышались настоящие гастрономические соблазны: многослойные кулебяки, румяные пирожки с мясом и грибами. На огромном фаянсовом блюде розовела нежнейшая, шпигованная чесноком буженина; рядом красовались заливное из осетрины и ломти холодной телятины в окружении первых — самых хрустящих — малосольных огурчиков. А в центре, словно корона, высилась горка варёных раков — главной местной закуски, пламенеющих красными панцирями среди свежей зелени. В запотевшем от льда графине темнел пахнущий ржаной корочкой квас.
Позавтракав большим расстегаем с сёмгой и добрым куском холодного ростбифа под пару стаканов крепкого чая с лимоном, Клим выяснил, что свободного извозчика уже нет. Пришлось брать билет на дилижанс.
Громоздкий экипаж целых семь часов взбирался на Ставропольскую гору. Дул жаркий восточный ветер, нещадно пылила дорога, именуемая в местных газетах шоссе, и пассажиры то и дело вытирали потные лбы носовыми платками. Некоторые мужчины, не выдержав долгого воздержания, курили в открытые окна, даже не спрашивая разрешения у дам, но никто не возмущался — на Кавказе к табачному дыму относились терпимо.
В город усталые лошади въехали ровно в три часа пополудни. Позади остались почти четыре тысячи вёрст и шесть суток пути. Ардашев тут же нанял местного возчика, и пролётка покатила вверх — от Тифлисских ворот на Барятинскую улицу.
Ставрополь не изменился. Те же широкие проспекты с бульварами, те же мостовые, местами требующие ремонта. И бесконечная, вездесущая пыль. Деревья — каштаны, дубы и пирамидальные тополя, высаженные густыми рядами вдоль дорог, — должны были эту пыль побеждать, но верх одерживала серая мелкая напасть, проникающая при первом же ветре в дома через неплотно закрытые рамы. Нового водопровода в городе до сих пор не построили, а старый уже не мог удовлетворить запросы растущего населения. Жителей спасали колодцы во дворах, правда, вода в них не везде годилась для питья. Канализацией город тоже пока не обзавёлся, и её роль выполняли выгребные ямы и золотари.
Зато улицы — широкие и прямые, словно расчерченные по линейке военного топографа. По обеим сторонам тянулись деревянные или одноэтажные саманные домики под черепичными или металлическими крышами. Впрочем, и каменных строений становилось всё больше. Двух- и трёхэтажные особняки богатых купцов и казённые здания из местного ракушечника, добываемого прямо в черте города, придавали центру солидный вид. Керосиновых фонарей хватало, но толк от них был невелик: они скорее служили маяками редким прохожим, оказавшимся в кромешной тьме, чем освещали путь. Нет ни конки, ни омнибусов, да и зачем они нужны, если город от края до края можно пройти пешком за три четверти часа? А на лихаче и пятнадцати минут хватит.
Только Ардашев всех этих минусов не замечал. Он здесь родился, и милее Ставрополя для него места на земле не существовало. Ветер, жара и пыль летом, снежные заносы и свирепые метели зимой казались ему родными и привычными. Без них Ставрополь — не Ставрополь. Они его часть, как и утреннее многоголосье птиц, и дурманящий аромат степных трав, обволакивающий город весной, и фруктовые сады, скрывающие в своей тени почти каждый дом. И холодные родники, бьющие на склонах возвышенности. И местные реки — Ташла, Желобовка, Мамайка — пусть мелки, но зато есть озеро Рыбное! А благодатная тишь Архиерейского леса и прохлада Ртищева пруда! А сколько великих людей, коими гордится Россия, ступали по этим камням! Пушкин, Лермонтов, Толстой… Да и сами российские самодержцы не раз навещали эту тихую степную крепость.
А горожане? Улыбчивые, приветливые, готовые прийти на помощь каждому, кто в ней нуждается. Кто они, ставропольцы? Это причудливая смесь: великороссы, малороссы, армяне, потомки поляков, сосланных когда-то сюда в ссылку, немцы, евреи, греки, татары, грузины… И все они — сорок с лишним тысяч человек — живут мирно, бок о бок. А храмы, чьи купола горят золотом на солнце! А Иоанно-Мариинский монастырь! А Николаевский проспект с Тифлисскими воротами, напоминающими Триумфальную арку в Париже! Да, это не Париж, чего уж там, Ставрополь не так блестящ и ухожен, как французская столица, но он родней и ближе каждому, чьё сердце впервые забилось на этой южной щедрой земле.
Не прошло и десяти минут, как извозчик уже снимал чемодан Ардашева с задков коляски у знакомых ворот дома под номером семь.
Гром — молодой пёс неопределённой породы с белым пятнышком на лбу, весело лая, первым почуял «своего» через забор. Стоило Ардашеву войти в калитку, как собака кинулась к нему и, яростно виляя хвостом, начала описывать круги, вымаливая ласку и повизгивая от восторга. Клим не удержался, поставил чемодан на дорожку и принялся трепать пса за ушами. Тотчас Гром повалился на спину, подставляя брюхо и приветствуя члена семьи. Не почесать пузо дворняге было сродни страшному греху, и Клим не отказал верному другу в сём удовольствии.
— Кто это к нам пожаловал? — открыв дверь дома, воскликнул отец.
Пантелей Архипович Ардашев в свои шестьдесят восемь лет себе не изменял и поесть любил, о чём свидетельствовал заметный живот. За годы разлуки с сыном он стал практически полностью седым, да и густые усы обвисли сильнее, но взгляд остался прежним — цепким и живым. Хозяин дома облёкся в длинный синий шлафрок с атласными отворотами поверх нательной рубахи. Под полами виднелись загнутые носы восточных чувяк, правда, теперь они были тёмного цвета, а не расшитые золотом, как в былые времена.
— Клим явился! — радостно гаркнул родитель, так что эхо прокатилось по двору. — Иди, мать, встречай!
— Климушка! — всплеснула руками Ольга Ивановна Ардашева, женщина шестидесяти трёх лет, появившаяся на крыльце в сером чепце и длинном синем платье незамысловатого покроя. Когда-то она славилась ослепительной красотой, но даже сейчас, несмотря на морщинки, в её чертах проступали следы былого обаяния. — А что ж ты опять нам телеграмму не прислал? Мы бы в Невинку хоть экипаж выслали!
— А у него фасон такой — не предупреждать. Сюрпризы делать. Ты разве не поняла? — буркнул отец, скрывая за ворчанием радость, и крепко обнял сына.
— Нет никакого фасону, — заступилась за Клима мать, целуя его в щёку. — Просто он нас жалеет. Не хочет причинять лишних хлопот. — Она вдруг обернулась и позвала: — Глаша, смотри, кто приехал!
— Ой, Климушка! — вытирая ладони о белоснежный фартук, из летней кухни выбежала женщина, чей возраст уже давно перевалил за пятый десяток. — Какой же вы красавец стали! Настоящий барин!
— Тёть Глаш, ну что вы опять меня барином кличете? Какой я вам барин? — улыбнулся Клим, обнимая старушку.
— Вот-вот, Глафира, — вмешался отец. — Напомни ему, как он хулиганил в детстве и батюшке в Казанском соборе рожки показывал во время проповеди!.. Барин, говоришь? Да не ты ли этого барина смелости учила, когда он, увидев свою тень на стене, так испугался, что реветь белугой начал, бормоча, что за ним «чёрный человек» ходит… Эх, были времена!
— Пойдёмте в дом, — предложил Клим, подхватывая чемодан. — Я вам подарки из Парижа привёз. И тётю Глашу тоже не забыл…
— Ура! — воскликнул отставной полковник от инфантерии, а ныне гласный Городской думы. — Вперёд! А потом — за стол!
Уже через полчаса в садовой беседке, увитой виноградом, Глафира накрыла стол скатертью с мережкой. Появились простые, но такие милые сердцу закуски, от которых у любого парижанина потекли бы слюнки: тонко нарезанная розовая ветчина с прослойками нежного жирка, сулугуни, свежая зелень с собственного огорода, молодой картофель, присыпанный укропом, осетровый балык, паюсная икра, масло в маслёнке и бастурма. В центре водрузилось блюдо с колечками домашней колбасы и ломтями холодной варёной говядины. Тут же — домашняя горчица. А рядом — запотевший кувшин с холодным квасом. Отец торжественно принёс из погреба графинчик с кизиловой настойкой и вишнёвой наливкой.
Они сидели вчетвером, усадив рядом и горничную, и мирно беседовали, вспоминая те времена, когда жили совсем на другой улице, а Клим был маленьким проказником. Птицы, точно желая присоединиться к беседе, весело чирикали в густых кронах яблонь, груш, абрикосов и вишен. Тягучий, сладкий аромат спелых фруктов, нагретых солнцем, наполнял сад, смешиваясь с запахом петуний и резеды.
Наконец, утолив первый голод, отец достал любимый чубук, набил его турецким табаком и с наслаждением задымил. Клим тоже щёлкнул портсигаром и закурил папиросу. Выдержав паузу и выпустив колечко дыма, Пантелей Архипович прищурился и спросил:
— Ну, что расскажешь, сынок? Зачем в Париж-то ездил? Чай не на мамзелей бесстыжих смотреть?
— Да так, ничего особенного, — уклончиво ответил Клим, стряхивая пепел. — Послали корреспондентом первую в мире автогонку осветить.
— Постой-постой, — хитро повёл кустистой бровью отец, — ты же у нас дипломат, чиновник особых поручений, а не газетный писака. Или уже сменил профессию? Разжаловали?
Мать неожиданно встала и молча вошла в дом. Клим не успел ответить. Вскоре Ольга Ивановна вернулась, держа в руках сложенную газету, и, передав её сыну, сказала с ноткой гордости в голосе:
— Вот, Климушка, мы тут с отцом глазам не поверили, когда прочли в «Новом времени», что ты не только французского премьер-министра спас, но и нашего посла от бомбы уберёг. Говорят, тебя орденом хотят наградить. Отца даже губернатор к себе пригласил. Поздравлял. О тебе всё расспрашивал… Даже его преподобие отец Афанасий — настоятель Успенского храма — молебен отслужил за твоё здравие. Правда, не в церкви, а в этой самой беседке, после того как они с отцом третью бутылку сливовой настойки приговорили. Ну ты знаешь отца Афанасия…
— Оля, что ты такое наговариваешь! — притворно возмутился Пантелей Архипович. — Опомнись! При сыне-то!
— Да мне Глаша не даст соврать. Правда, Глафира?
Горничная скромно опустила глаза и, улыбаясь в угол фартука, промолчала.
— Так на этой самой первой международной автомобильной гонке всё и случилось, — пролепетал Клим, чувствуя себя мальчишкой, пойманным с поличным, и точно оправдываясь за смелый поступок.
— Да не мучь ты ребёнка! — опять вступилась мать, гладя сына по руке. — Прямо узурпатор египетский, а не отец!
— Это где ж ты слов таких мудрёных нахваталась? — усмехнулся бывший полковник, пуская дым. — Не в любовных ли романах, что по ночам читаешь?
— Пусть мальчик приведёт себя в порядок с дороги, ополоснётся и отдохнёт. Он устал, путь-то проделал неблизкий. Разве не видишь, круги под глазами?
— А мы бутылочку допьём и пойдём.
— Да когда такое было, чтобы ты с кем-нибудь после первой бутылки останавливался?
— Ладно-ладно, не ругайся, — примирительно поднял руки хозяин дома.
Пантелей Архипович наполнил до краёв рюмки и, подняв свою, торжественно произнёс:
— Я рад, сынок, что могу тобой гордиться. Не посрамил фамилию. За тебя, любимый ты наш! За твоё здоровье!
Когда все закусили, отец сказал:
— Ступай, родной, отдыхай. А вечером, если проснёшься, посидим здесь, когда жара спадёт, поболтаем. Расскажешь, как там эти лягушатники живут.
Клим поднялся, чувствуя, как усталость шести дней пути наваливается на плечи тяжёлым грузом, и прошёл в дом. В его комнате всё было по-прежнему: и узкая кровать, и этажерка с книгами, и вид из окна на сад. Но стоило ему прилечь на прохладные, пахнущие лавандой простыни, как сознание начало мутнеть. Он провалился в долгий, вязкий, тянувшийся до самого утра сон, полный странных видений. Ему казалось, что он читает увлекательный роман, держит его в руках, но вот беда — у книги кто-то безжалостно вырвал первые два десятка страниц, и теперь он никак не может понять, с чего же началась эта загадочная история.