Утром 23 июля Клим Ардашев проснулся знаменитым. Сладостная, но утомительная птица славы, взмахнув крылом над Парижем, разнесла весть о его подвиге далеко за пределы Франции, перелетев через Ла-Манш, Атлантику и достигнув даже берегов Невы.

Едва он вышел из спальни, как в дверях столкнулся с мадам Маршан. Хозяйка, обычно сдержанная и строгая, нынче сияла, точно начищенный самовар, и энергично трясла свежим номером «Фигаро».

— Месье Ардашев, взгляните! О вас только и пишут! — воскликнула она, прижимая газету к груди. — Это правда, что вы спасли нашего премьер-министра от верной гибели?

Клим, вставляя серебряные запонки в манжеты сорочки, лишь скромно кивнул:

— Так получилось, мадам. Стечение обстоятельств.

— О! — выдохнула она с неподдельным восторгом. — Я счастлива, что у меня такой постоялец! Это честь для моего дома. И со своей стороны хочу заявить: с этого дня ваше проживание в моих комнатах — бесплатное. Оставайтесь здесь сколько хотите, ни сантима не возьму!

Ардашев улыбнулся, тронутый такой щедростью, но покачал головой:

— Я очень польщён вашим гостеприимством, мадам Маршан. Но, увы, вынужден откланяться. Гонка закончилась, моё поручение выполнено, и пора возвращаться в Петербург. Вечерним поездом я отбываю в Россию.

— Как жаль, — искренне вздохнула хозяйка, и уголки её губ опустились. — Однако я сохраню эту газету в рамке, повешу на стену этой комнаты и буду показывать всем новым жильцам. Пусть знают, какой отважный человек здесь находился.

Клим раскланялся с доброй женщиной, взял трость, надел новое, купленное накануне канотье и спустился вниз.

В бистро его ждал ещё более горячий приём. Едва Ардашев занял привычный столик у окна, как к нему вышел хозяин заведения. Вытирая большие красные ладони о белоснежный фартук, он приблизился и долго, с чувством тряс руку Клима.

— Вы герой, месье! — гремел он на весь зал. — Отныне и навсегда русскому другу Франции не нужны деньги, чтобы столоваться в моём бистро! Любое блюдо, любое вино — за счёт заведения!

Трое завсегдатаев, уже потягивающих утренний аперитив, разразились аплодисментами. Клим, не привыкший к столь бурному выражению чувств, лишь сдержанно благодарил.

Не прошло и пяти минут, как Софи, лёгкая и воздушная, принесла поднос с завтраком, который по изысканности мог бы поспорить с королевским. Одарив Клима лучезарной улыбкой, в которой читалось нечто большее, чем просто вежливость, она удалилась. Соседи за столиками перешёптывались, бросая в его сторону восхищённые взгляды и одобрительно кивая головами.

С трудом вынося это всеобщее внимание, Ардашев быстро покончил с кофе и круассанами. Выйдя на улицу, он направился к ближайшему газетному киоску.

— Дайте мне всё, где пишут о вчерашнем дне, — попросил он киоскёра.

Тот протянул пачку изданий: «Фигаро», «Пти журналь», «Тан», «Матен» и «Л’Эко де Пари».

Заголовки кричали, соревнуясь в патетике. «Фигаро» вышло с аршинным аншлагом: «Русский репортёр спас премьер-министра Франции». Другие не отставали: «Подвиг русского журналиста!», «Он закрыл собой Дюпюи!», «Русский герой будет награждён орденом Почётного легиона!», «Достойный ответ анархистам!». Информационное агентство «Гавас» уже подхватило новость, и телеграфные провода, гудя от напряжения, несли сенсацию в Лондон, Берлин, Вену и Нью-Йорк.

Не обошлось и без заявления Бертрана. Инспектор сообщил, что задержанный злоумышленник, пытавшийся убить премьер-министра, — не кто иной, как русский каторжанин, совершивший побег с этапа на Нерчинские рудники ещё двадцать с лишним лет назад, — Александр Никифорович Мосин, осуждённый к тринадцати годам каторжных работ в 1871 году за участие в организации «Народная расправа» Сергея Нечаева. Радикальные методы борьбы с властью этой организации, основанные на терроре, оказались близки европейскому экстремистскому анархизму. Как Мосин оказался в Париже и выправил французский паспорт, теперь выясняет полиция.

На фоне этого политического события итоги самой первой международной автомобильной гонки, ради которой всё и затевалось, отошли на второй план. Сообщения о результатах соревнований выглядели скромно, ютясь где-то на последних полосах газет.

Клим пробежал глазами статьи. Выяснилось, что до Руана добрались семнадцать экипажей. Первым финишную черту пересёк граф Жюль-Альбер де Дион на своём громоздком паровом тягаче «De Dion-Bouton», преодолев дистанцию за 6 часов 48 минут со средней скоростью 19 километров в час. Однако, к удивлению публики, первый приз ему не присудили. Жюри сочло, что паровик, требующий наличия кочегара, не соответствует главному критерию — удобству в управлении. Победу и приз пять тысяч франков разделили между бензиновыми машинами «Panhard & Levassor» и «Peugeot», оснащёнными моторами Даймлера. Газеты также сухо упоминали о курьёзах и происшествиях: из-за тесноты на дорогах и плохой управляемости самоходных колясок под колёса попали семь собак и один зазевавшийся велосипедист.

Выкурив папиросу и оставив ворох газет на скамейке бульвара, Клим нанял открытое ландо. Экипаж покатил по солнечным улицам в сторону улицы Гренель. Настроение у Ардашева было превосходное. Казалось, сам Париж улыбается ему фасадами серых зданий, шелестом платанов и даже пёстрыми афишами на тумбах Морриса.

В русском посольстве его ждали. Секретарь, не задавая лишних вопросов, немедленно проводил посетителя в кабинет посла.

Барон Моренгейм поднялся из-за стола и шагнул навстречу, широко улыбаясь.

— Я искренне горжусь вами, Клим Пантелеевич! — произнёс он, крепко пожимая руку молодому дипломату. — Вы не только спасли жизнь главе правительства дружественной державы, но и подняли престиж России на небывалую высоту. Со своей стороны я уже направил шифрованную депешу в МИД с ходатайством о досрочном присвоении вам следующего классного чина — титулярного советника. Уверен, министр поддержит моё предложение. А уж орден Почётного легиона, о котором хлопочет Дюпюи, станет достойным украшением вашего мундира.

— Для меня это большая честь, ваше высокопревосходительство, — поклонился Клим. — Но я лишь исполнял свой долг.

— Какие ваши дальнейшие планы?

— Надобно срочно отбыть в Петербург. Я убеждён, что разгадка тайны Дюбуа находится в России, а если сказать точнее — в Ставрополе. Туда я и направляюсь.

— Ну что ж, позвольте пожелать вам удачи!

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство!

— Счастливой дороги!

— Честь имею кланяться!

Ардашев развернулся, чтобы выйти, и случайно бросил взгляд в окно, выходящее во внутренний двор. Сердце его ёкнуло. У парадного крыльца, садясь в наёмный экипаж, мелькнула знакомая статная фигура в чёрном сюртуке. Полянский! Точнее, ротмистр Торнау.

Клим, забыв об условностях этикета, выскочил из кабинета, промчался по коридору и вихрем вылетел во двор. Но было поздно. Экипаж уже скрылся в зелени улицы Гренель, оставив позади лишь лёгкое облачко пыли.

Тяжело дыша, Ардашев вернулся в здание и направился к военному агенту. Однако полковника Асташева на месте не оказалось, его заменял молодой помощник.

— Ротмистр Торнау только что был здесь, — подтвердил капитан, сверяясь с журналом. — Он снялся с учёта и сообщил, что завтра утром отбывает в Россию.

Ардашев вышел на улицу и, размышляя, медленно побрёл по тротуару. «Завтра утром… Стоит ли мне задержаться и попытаться перехватить его на вокзале? — думал он. — Но это сродни поиску иголки в стоге сена. В Россию можно уехать с Северного вокзала — Гар-дю-Нор, если ехать через Берлин. А можно отправиться с Восточного — Гар-де-Л’Эст, если путь лежит через Мюнхен или Вену. Поди угадай, какой маршрут выбрал этот загадочный кавалерист, на какой платформе и в какое время он окажется. Нет, это бессмысленно. Я только потеряю драгоценное время. К тому же теперь, зная его место службы и родственные связи, я без труда отыщу его и в России».

Приняв решение, Клим остановил свободный фиакр.

— Рю Лафайет, шестьдесят один, — велел он, считая, что нужно завершить ещё одно дело — попрощаться с Бельбасовым.

Дорога заняла немного времени, так как уличных заторов в этот час не бывает. Поднимаясь по лестнице в редакционный отдел, Клим ещё издали услышал гвалт множества голосов, доносившийся из приоткрытой двери редакционного бюро.

Комната оказалась набита битком. Журналисты, репортёры и фотографы с громоздкими камерами на треногах плотным кольцом окружили письменный стол. В центре этого водоворота восседал Флориан Павлович Бельбасов. Вид у него был торжественный и значительный, словно у полководца после выигранной битвы.

— …К сожалению, господа, у меня нет фотографической карточки господина Ардашева, — вещал он, картинно покручивая ус. — Однако, не будь там меня, кто знает, что бы могло произойти… Ведь именно я, как старший коллега, велел своему младшему соратнику оставаться на старте и присутствовать на открытии гонки. Я предвидел опасность! А в случае обнаружения подозрительных личностей я приказал ему действовать сразу же, без промедления! Я так и сказал ему: «Не трать время на размышления, Клим! Поступай по-суворовски: глазомер, быстрота, натиск!» Он внимательно выслушал мои инструкции и в точности им следовал. Вне всякого сомнения, без моего грамотного руководства, возможно, сегодня мы оплакивали бы премьер-министра Франции.

Щёлкали затворы фотоаппаратов, вспыхивал магний. Бельбасов, наслаждаясь моментом, поворачивался к объективам то правым, то левым профилем.

— Месье Бельбасов, прошу вас, встаньте для снимка во весь рост! — попросил кто-то из мастеров света и тени.

Флориан Павлович поднялся, расправил широкие плечи, втянул живот, придал лицу выражение мужественной решимости и… осёкся. Его взгляд встретился с насмешливыми глазами Ардашева, стоявшего в дверях.

Весь пафос слетел с журналиста в одно мгновение. Он поник, ссутулился и стал похож на пробитый воздушный шар, из которого со свистом выходит воздух.

Не давая ему опомниться, Клим громко объявил:

— Прошу всех очистить кабинет! Господину Бельбасову нездоровится. Вы утомили его своими расспросами! Выходим, господа, выходим! Не толпимся! — Он решительно распахнул дверь шире. — А вы, месье, — обратился он к фотографу, — собирайте свою треногу и покиньте комнату. Быстро!

В ответ раздались возмущённые возгласы. Журналисты, ворча и чертыхаясь, пытались выяснить, кто этот бесцеремонный молодой человек, посмевший прервать интервью. Но под ледяным взглядом Ардашева они всё же потянулись к выходу.

Когда последний посетитель исчез, в комнате повисла тишина. Бельбасов, стараясь не смотреть на коллегу, пробормотал, теребя лацкан пиджака:

— Я тут… ответил на несколько вопросов… Вас не было… Вы уж простите, если я немного преувеличил… Ради пользы дела, знаете ли.

Клим улыбнулся широко и добродушно:

— Флориан Павлович, какие пустяки! Наоборот, я благодарен вам, что вы приняли удар на себя и избавили меня от этой назойливой журналистской братии.

Бельбасов поднял удивлённый взор:

— А разве мы с вами не относимся к ним? К этой самой братии?

Он окинул Ардашева недовольным взглядом с ног до головы и спросил уже строже:

— Вы материал о гонке приготовили? Мне же надобно срочно отправлять его в Петербург. Суворин ждёт.

— К сожалению, нет, — со вздохом признался Ардашев. — Дело в том, что я сегодня уезжаю в Россию. Гонка закончена, злодей пойман, и мне больше нечего делать в Париже. Вот я и заехал к попрощаться.

Бельбасов не ожидал такой наглости. От удивления и негодования у него даже заходили усы. Наконец, справившись с собой, он, багровея, заявил:

— Я — ваш непосредственный начальник здесь, в Париже! И я приказываю вам срочно сесть и подготовить материал о вчерашней автомобильной гонке и покушении! Затем я пошлю телеграмму Суворину и справлюсь, имеется ли его распоряжение о вашем отъезде. И вот только после его ответа будет ясно, где вам предстоит находиться!

Клим спокойно надел канотье и взял трость.

— Я всё равно уеду, Флориан Павлович. Я просто хотел проститься по-человечески. Всего самого доброго!

Он повернулся и вышел, оставив начальника хватать ртом воздух.

Спустившись по лестнице, Ардашев вышел на улицу и глянул на окно редакции. Там, за стеклом, маячил рассерженный лик Бельбасова. Ардашев шутливо отсалютовал ему поднятием канотье и, выкидывая вперёд трость, зашагал к бирже экипажей. Свободная карета нашлась сразу.

— Монсёр-ле-Пренс, двадцать пять! — бросил он кучеру.

Фиакр тронулся. Париж мелькал за окном, оставляя в душе уже привычные приятные чувства, которые постепенно становились прошлым. Мысли Клима уже летели вперёд, обгоняя паровозный дым. Всю дорогу до меблированных комнат ему не давали покоя три вопроса, на которые он до сих пор так и не нашёл ответа: «Откуда взялся у убийцы Дюбуа настоящий кавказский кинжал? Почему преступник не отобрал у Дюбуа ценную бумагу на столь огромную сумму? И как, чёрт возьми, бедный французский переплётчик связан с Россией?»

Разгадка, дающая ответ на эти вопросы, лежала там, в далёком Ставрополе — городе, именуемом Вратами Кавказа.