Воскресенье, 22 июля 1894 года, вошло в историю Парижа как день, когда на смену привычному конскому топоту впервые пришёл настойчивый рёв моторов. Праздник машин, устроенный газетой «Пти журналь», с самого утра превратил бульвар Майо в одну огромную гудящую ярмарку: тысячи парижан устремились к заставе Порт-Майо, чтобы стать свидетелями «начала новой эры». Их глазам предстал настоящий зверинец механических монстров: неуклюжие экипажи сверкали латунными радиаторами и свежеокрашенными бортами рядом с паровиками, похожими на взбесившиеся самовары. Вокруг них кипела работа: механики в промасленных кепи подтягивали гайки, а гонщики в толстых кожаных шлемах проверяли приводные цепи. Под ногами у всех шуршала «тырса» — смесь песка и опилок, щедро рассыпанная, чтобы впитывать неизбежные масляные пятна.

Двадцать один экипаж выстроился в линию, готовый бросить вызов пространству и времени. Это был пёстрый, рычащий и пыхтящий железный зоопарк. Громадные паровые тягачи «De Dion-Bouton» напоминали небольшие локомотивы, сбежавшие с рельсов. Рядом с водителями, облачёнными в кожаные куртки, суетились чумазые кочегары, подбрасывая уголь в ненасытные топки котлов. Из труб валил чёрный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Чуть поодаль, вздрагивая всем корпусом от вибрации, стояли более изящные бензиновые «Panhard & Levassor» и «Peugeot». Их моторы «Daimler» стрекотали, как гигантские кузнечики. Были здесь и совсем крошечные экипажи, похожие на детские коляски с двигателями.

На одном из автомобилей — кажется, это был трёхколёсный паровик — владелец, опасаясь испуга лошадей, приладил целую гирлянду бубенцов и колокольчиков. Они весело звенели при каждом движении поршня, создавая причудливую какофонию с рёвом двигателей.

Публика была в восторге. Дамы в светлых платьях и шляпках с цветами, прикрываясь кружевными парасолями, смело подходили к чудовищам, чтобы вдохнуть аромат прогресса. Рабочие в картузах, буржуа в цилиндрах, вездесущие мальчишки, облепившие фонарные столбы и ветки платанов, — все смешались в единую гудящую массу.

На специально возведённой почётной трибуне, украшенной национальными флагами, собрался цвет общества. В центре возвышался премьер-министр Франции Шарль Дюпюи, совмещавший этот пост с должностью министра внутренних дел. Чуть поодаль в парадном мундире стоял посол Российской империи барон Моренгейм.

Ардашев, как и было условлено с Бертраном, занял место в пятом ряду зрителей, прямо напротив правительственной ложи. Его взгляд скользнул по лицам охраны, и он сразу приметил инспектора Бертрана. Тот стоял у края трибуны, бледный, с бегающими глазами, в которых читалась нескрываемая паника. Пот градом катился по его лицу, и он то и дело отирал шею платком. Когда же их взгляды встретились, Клим едва заметно кивнул, и инспектор с облегчением выдохнул: он успокоился, зная, что русский репортёр на месте.

Вокруг сновали маршалы с красными повязками на рукавах. Ардашев намётанным глазом сразу выделил среди них переодетых агентов Сюрте: их выдавала не столько белая полоска на повязке, сколько тяжёлый, оценивающий взгляд, которым они буравили толпу, а не следили за машинами. Репортёры с блокнотами и фотографы с громоздкими камерами на треногах, накрывшись чёрными покрывалами, готовились запечатлеть историю.

Громкий голос распорядителя призвал собравшихся к тишине. Слово взял премьер-министр.

— Дамы и господа! Сегодня, двадцать второго июля, великий день для Франции, день торжества прогресса и человеческой мысли! И в этом событии есть прекрасный, символичный знак, знамение дружбы, связывающей Францию и нашего великого союзника — Российскую империю. Ведь именно двадцать второго числа, но по русскому стилю, празднует свой день ангела её императорское величество государыня Мария Фёдоровна! Пусть же это счастливое числовое эхо наших календарей станет добрым предзнаменованием для всех смельчаков, отправляющихся сегодня в путь!

Толпа разразилась аплодисментами. Ардашев хлопал машинально, продолжая осматривать толпу. Напряжение вибрировало в воздухе сильнее, чем моторы машин. Где-то здесь среди тысяч лиц скрывалась смерть.

Вдруг его внимание привлекла женская фигура в тёмном платье и густой вуали, стоявшая чуть поодаль, вплотную к стволу огромного платана, в тени которого укрывался и сам Клим. Она не смотрела на трибуну. Её голова была запрокинута вверх, словно она изучала крону. Что-то в её осанке, в повороте плеч показалось ему до боли знакомым. Паулина!

В эту секунду Ардашев почувствовал лёгкий удар по плечу. Он скосил глаза — на безупречном тёмно-синем сукне расплывалось белесое пятно. «Птичье счастье», — мелькнула ироничная мысль. Клим с досадой цокнул языком, достал платок и принялся осторожно счищать «подарок». В поисках виновника он невольно поднял голову к густой листве, нависавшей над ним. Пернатой видно не было. Зато там, в зелени, на толстом суку, отходящем в сторону зрителей, он увидел странный предмет — металлический цилиндр, тускло блеснувший на солнце. От него вниз, вдоль ствола, прячась в складках коры, тянулся тонкий, едва заметный шнур.

Клим перевёл взгляд на Паулину. Она стояла вплотную к дереву, и её рука, скрытая складками платья, тянулась к стволу. Но она медлила. Её пальцы дрожали. Она то поднимала руку, то опускала её, словно борясь с собой. Ардашев понял: она должна дёрнуть шнур. В цилиндре — взрывчатка, начинённая шрапнелью. Взрыв на высоте трёх метров накроет осколками и трибуну, и первые ряды зрителей. И только Паулина, прикрытая толстым стволом старого платана, будет в безопасности…

Внезапно она отдёрнула руку, словно обожглась… Отшатнулась, покачала головой и, круто развернувшись, поспешила прочь от дерева, растворяясь в толпе. Она не смогла…

Ардашев выдохнул. Преследовать беглянку он не стал — слишком опасно привлекать внимание к дереву, пока люди стоят так плотно. Угроза миновала… Или нет?

Инстинкт заставил его обернуться. Если «руки» отказались выполнять приказ, где же «голова»?

Глаза Клима метнулись по рядам и зацепились за бородатого мужчину, стоявшего всего в пяти метрах от него, ближе к проходу. Помятая шляпа, поношенный сюртук… Он не смотрел на трибуну. Колючий взгляд устремился на ствол платана, где сиротливо болтался шнур. Беглый! Сомнений не осталось. Густая поросль на щеке надёжно укрывала главную примету — крупную родинку. Но именно форма бороды предательски выдала хозяина. Характерный, чуть скошенный клин лишь подчёркивал знакомый тяжёлый подбородок, который Клим ни с кем не спутал бы.

Человек с бородой не смотрел на гонку. Он не сводил глаз с премьер-министра Дюпюи. В руках — тяжёлая трость с массивным набалдашником. Он приподнял её, и его пальцы легли на рукоять странным образом, словно на спусковой крючок.

Неожиданно Ардашев услышал лязг взводимого затвора. Он определил этот звук безошибочно — как один из лучших стрелков разведочных курсов, оконченных в прошлом году.

В этот момент премьер-министр Дюпюи поднял руку с флагом.

— Внимание! Старт!

Взревели моторы. Два десятка машин одновременно выбросили клубы дыма и пара, заглушая всё вокруг. Толпа подалась вперёд с единым выдохом восторга.

Бородач вскинул трость и, положив её на согнутый локоть левой руки, прицелился в грудь премьер-министра.

Времени на раздумья не оставалось. Ардашев в невероятном прыжке сбил бородача с ног как раз в тот момент, когда флажок в руке Дюпюи пошёл вниз. Но палец преступника успел нажать на спусковой крючок. Прогремевший выстрел утонул в рёве моторов и восторженных криках публики. Они оба рухнули на землю. Клим оказался проворнее и, заехав локтем в челюсть поверженного противника, отправил его в нокдаун. Подоспевший Бертран, тяжело дыша, с помощью двух дюжих агентов скрутил нападавшего.

— Кто ты такой? — закричал инспектор на незнакомца.

— Сдаётся мне, что это и есть тот самый Беглый, — поднимаясь и отряхивая брюки, предположил Клим.

Агенты рывком подняли террориста. Шляпа слетела, и тяжёлый взгляд исподлобья уставился на полицейских.

— А вон и родинка, — спокойно заметил Ардашев. — Не мешало бы его обыскать.

Полицейский тотчас вынул из внутреннего кармана анархиста удостоверение репортёра газеты «Птит Жиронд».

— Фальшивка! — заключил Бертран.

Ардашев схватил инспектора за рукав и указал на платан.

— Смотрите, вон там, вверху, у ствола! Цилиндр со шнуром!

Полицейские, задрав головы, увидели зловещий предмет.

— Всем назад! Оцепить дерево! — скомандовал Бертран, мгновенно оценив ситуацию.

Толпу, увлечённую стартующими машинами, удалось оттеснить без паники. Пожарные приставили лестницу, и один из агентов Бертрана осторожно снял смертоносный заряд.

Когда всё утихло и последний автомобиль скрылся в облаке пыли по направлению к Булонскому лесу, инспектор подошёл к Ардашеву. Он вытер пот со лба и с чувством пожал руку «русскому репортёру».

— Вы спасли нас, месье Ардашев. Не только поймали этого дьявола, но и предотвратили взрыв. Франция перед вами в долгу. — Неожиданно полицейский задумался и, глядя на дерево, сказал: — Но если этот тип с тростью стоял здесь, вплотную к трибуне… Кто же тогда должен был дёрнуть шнур у дерева? Тут же метров пятнадцать расстояния. Значит, был второй? И он скрылся?

Клим лишь пожал плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Кто знает, инспектор. Может, он надеялся успеть добежать? Или механизм дал осечку? Главное, что взрыва не случилось.

В этот момент появился премьер-министр Дюпюи в сопровождении охраны и русского посла.

— Что здесь происходит? Мне доложили о стрельбе! — строго сказал премьер.

— Покушение, ваше превосходительство! — вытянулся Бертран, выпятив грудь. — Анархист пытался выстрелить в вас, а его сообщники заложили бомбу. Но благодаря бдительности полиции и помощи вот этого господина… — он указал на Клима, — злодей обезврежен.

Дюпюи подошёл к Ардашеву и пожал ему руку.

— Кто вы, месье? Я видел ваш прыжок. Это было великолепно!

— Клим Ардашев, — поклонился тот. — Репортёр газеты «Новое время».

Барон Моренгейм, стоявший за спиной премьера, хитро улыбнулся в усы и едва заметно подмигнул Климу.

— Русский журналист? — восхитился Дюпюи. — Какая отвага! Франция умеет быть благодарной своим друзьям.

Тут же набежали настоящие газетчики. Бертран, расправив плечи, принялся раздавать интервью. В его рассказе роль Ардашева сводилась к помощи, зато прозорливость самого инспектора, «предусмотревшего все варианты», расцветала пышным цветом. Обнаружение бомбы он и вовсе приписал своим агентам.

Однако Клим услышал, как, отходя к экипажу, Шарль Дюпюи негромко велел секретарю:

— Подготовьте бумаги. Я буду ходатайствовать перед президентом о награждении этого русского журналиста орденом Почётного легиона. Степень кавалера[67] — это меньшее, что мы можем сделать за спасение жизни главы правительства.

Толпа расходилась. Праздник продолжался, машины мчались к Руану, а история уже писалась в блокнотах журналистов.

Ардашев отошёл в сторону, где в траве валялось его канотье. Бедная соломенная шляпа пала жертвой борьбы: тулья, безнадёжно смятая чьим-то сапогом, имела плачевный вид. Клим поднял её, попытался расправить, но плетёнка лишь жалобно хрустнула.

Он усмехнулся, глядя на погибший убор, и пошёл прочь с непокрытой головой, небрежно помахивая тем, что от него осталось.

«Да, — посетовал он мысленно, обращаясь к самому себе. — Придётся всё-таки покупать новое канотье. Пусть мне завтра уезжать в Россию, но ведь ещё лето — не ходить же мне там всё время в цилиндре? А вообще-то, цилиндров с меня на сегодня довольно — хватит и тех, что в моторах, и того, что висел на дереве».

Он остановил пустой фиакр.

— Куда прикажете, месье? — спросил кучер.

— В ближайший магазин шляп, любезный. И побыстрее. У меня ещё много дел.