Утренний кофе в бистро уже не приносил Ардашеву того умиротворения, которое он испытывал в первые дни. Мысли, подобно встревоженным птицам, кружили вокруг полученной из консульства депеши. Ответ на запрос оказался неожиданным. Теперь совершенно очевидно, что ключ к разгадке тайны Франсуа Дюбуа и загадочного векселя следует искать не здесь, на берегах Сены, а в том самом Ставрополе-на-Кавказе.

Разум, как вышестоящий начальник, велел чиновнику по особым поручениям немедленно паковать чемоданы и мчаться на Восточный вокзал, чтобы первым же экспрессом отбыть в Россию. Но чувство долга удерживало его на месте, точно якорь. Он ведь пообещал инспектору Бертрану не только присутствовать на автомобильной гонке, но и следить за появлением подозрительных лиц. А совсем скоро, 22 июля, и должно состояться соревнование безлошадных экипажей, и как тут уехать?

Но, если говорить начистоту, наличествовал и второй «якорь», не менее тяжёлый, — Паулина Арно. Клим был обязан её увидеть. Но не ради того, чтобы возобновить их странное, оборванное на полуслове знакомство, а чтобы попытаться объяснить этой заблудшей душе, что красивые лозунги о равенстве и братстве, проповедуемые её друзьями с бомбами за пазухой, ведут не к светлому будущему, а в чёрную бездну хаоса, где нет места ни любви, ни созиданию. Именно на такой почве вырастают сорные травы диктатуры, тирании и авторитарной власти. Однако после ночного рандеву с её незадачливым кавалером Ардашев решил выдержать паузу. Пусть страсти улягутся и возобладает здравый смысл. Возможно, тогда девушка сможет воспринять его слова без тени враждебности, читаемой в её глазах при последней встрече.

Минуло четыре дня, показавшиеся Ардашеву вечностью. Он слонялся по городу, изучал маршрут предстоящей гонки, но все его мысли неизменно возвращались к дому на рю де ла Гласьер. Наконец он не выдержал.

В субботу утром Клим поймал фиакр и велел везти его на улицу Тэбу, к модному дому «Мезон Лаферьер». Знакомая вывеска с золотым тиснением сверкнула на солнце, приглашая в мир роскоши и шёлка.

Внутри, как и в прошлый раз, воздух был свеж и прохладен, в нём витал аромат дорогих духов. Всё те же смешливые продавщицы модных платьев — «мидинетки», как называли их парижане, — завидев Клима, тут же оторвались от раскладывания кружев и стали расточать улыбки статному красавцу.

— Месье снова к нам? — прощебетала одна из них, поправляя причёску. — Неужели тот подарок не подошёл даме вашего сердца?

— Доброе утро, мадемуазели. — Ардашев приподнял канотье. — Я не вижу Паулину Арно. Она где-то неподалёку?

Девушки переглянулись, и в их глазках запрыгали лукавые чёртики.

— Ах, Паулина! — хихикнула вторая. — И зачем она нужна такому молодому и богатому месье? Посмотрите вокруг, здесь есть и другие, не менее достойные внимания особы.

Клим смутился, оказавшись неготовым ответить на эту неприкрытую навязчивость. Но тут портьера, отделяющая торговый зал от внутренних комнат, раздвинулась, и к ним вышла строгая дама в чёрном платье с безупречной осанкой. Это была старшая продавщица, державшая весь этот щебечущий улей в ежовых рукавицах.

— Что угодно, месье? — спросила она с профессиональной учтивостью, но без тени кокетства.

Девушки, притихнув, со смешками ответили за него:

— Месье ищет Паулину, мадам.

Дама смерила Ардашева внимательным взглядом и сухо сообщила:

— Паулина уволилась три дня назад. Расчёт получила полностью и рекомендательное письмо не потребовала.

Новость ударила Клима как пощёчина.

— Благодарю вас, — он коротко поклонился и, не глядя на разочарованных модисток, покинул магазин.

Дурное предчувствие закралось в душу точно змея. Он остановил первую попавшуюся коляску.

— Рю де ла Гласьер, тринадцатый округ! — бросил он кучеру. — И поспеши, любезный!

Дорога показалась ему бесконечно долгой. Сказать по правде, так оно и было: пришлось не только стоять в дорожных заторах, но и проехать полгорода. Экипаж, лавируя между омнибусами и повозками зеленщиков, пересёк Большие бульвары, миновал мост Менял и, оставив позади остров Сите с его мрачными башнями, углубился в лабиринты левого берега. Клим смотрел на мелькающие дома, но не видел их. Перед глазами стояло лицо Паулины.

Когда коляска остановилась у знакомого серого дома, Ардашев велел вознице ожидать.

Вбежав в парадное, пропитанное запахом стряпни и вымытых деревянных полов, он постучал в окошко консьержки.

— Добрый день, мадам, — обратился он к выглянувшей женщине. — В какой квартире живёт мадемуазель Арно?

Консьержка, вытирая руки о передник, посмотрела на него с подозрением, но, заметив добротный костюм визитёра, смягчилась:

— Мадемуазель Арно? Так она съехала три дня назад.

— Как съехала? — переспросил Клим, чувствуя, как обрывается последняя надежда на встречу. — Куда? Новый адрес есть?

— Нет. Собрала вещички в один чемодан, расплатилась за комнату и была такова. Даже ключ мне в руки не дала, на столе оставила. Странная она была в последнее время, всё чего-то боялась…

— Благодарю вас, — задумчиво пробормотал Ардашев и вернулся в коляску.

— Лафайет, шестьдесят один, — распорядился пассажир.

Всю долгую обратную дорогу Клим нещадно корил себя. «Зачем я выжидал? — терзался он, глядя в спину кучеру. — Почему не приехал к Паулине сразу же, на следующий день? Ведь застань я её тогда, я бы сумел ей всё растолковать, пояснить, найти нужные слова и убедить упрямицу в своей правоте. А теперь? Где её искать в этом каменном лабиринте? Да и что с ней сталось? В какую ещё беду она может попасть, оставшись наедине со своими страхами?»

Погружённый в эти мрачные размышления, он не заметил, как кучер вывернул на улицу Лафайет. Ардашев очнулся от дум лишь тогда, когда экипаж остановился.

Расплатившись с возницей, он поднялся в редакцию. В кабинете корреспондента стоял густой табачный дым, несмотря на открытые окна. Флориан Бельбасов метался по комнате, взъерошенный, с расстёгнутым воротничком, напоминая раненого медведя.

— А, явился! — воскликнул он, завидев коллегу. — Ты опоздал, друг мой, на один прелюбопытнейший спектакль! Где тебя черти носят?

— Что стряслось? — спросил Клим, бросая канотье на стол.

— Только что! — Бельбасов ткнул пальцем в сторону окна. — К подъезду подкатили три полицейские кареты. Настоящий штурм! Наряд ажанов ворвался в типографию «Пти журналь» и без всяких объяснений, даже не дав им допить кофе, арестовал двух наборщиков. Прямо в наручниках и увезли! Я всё лицезрел в окно.

— А что редактор?

— Он в шоке! Бегает, рвёт на себе волосы. Ещё бы! На носу гонка, событие века, тираж газеты вырос в несколько раз, спецвыпуск надо печатать, а работать некому! У него и так штат неполный. Был, говорит, третий наборщик, толковый малый, но он, как на грех, руку сломал и теперь ходит в гипсе. Сидит дома. Представляешь? Катастрофа!

Клим замер, прокрутив в голове короткую мысль: «Третий наборщик. Сломанная рука. Гипс. Огюст Ковет».

Он выслушал Бельбасова внимательно, не перебивая его тираду о произволе французских властей.

— Флориан Павлович, мне срочно нужно идти, — отрывисто бросил Ардашев, хватая трость и канотье.

— Как идти?! — возмутился Бельбасов, преграждая ему путь. — Куда? Мы же должны договориться! Завтра гонка, чёрт бы её побрал! Кто где будет? Кто описывает старт, кто — финиш в Руане? Я не могу разорваться!

— Я буду на старте, — твёрдо сказал Клим.

— На старте? — Бельбасов фыркнул. — А почему именно ты? Да и кто тебя туда пустит? Там же оцепление будет двойное — мышь не проскочит! У тебя и пропуска-то нет, аккредитацию только я получил. Так-с!

Клим сунул руку во внутренний карман, достал карточку, выданную Бертраном, и помахал ею перед носом изумлённого журналиста.

— Есть пропуск, коллега. Специальный. До завтра!

Не дожидаясь расспросов, он сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. На улице «газетчик» буквально вырвал фиакр из-под носа у какого-то господина с тростью.

— В префектуру полиции! Галопом!

В здании на набережной Орфевр царила суматоха. Но дежурный ажан, взглянув на пропуск Ардашева, молча кивнул и повёл его прямо в кабинет инспектора той же дорогой, которой в прошлый раз Клима конвоировали как подозреваемого в связях с русскими анархистами.

В кабинете Бертрана стоял туман. Казалось, здесь курила целая рота солдат. Инспектор, красный, взмокший, в окружении множества коллег в штатском и форме, стоял у стены, где висела карта Парижа, и, тыча указкой в район Булонского леса, что-то яростно пояснял.

Увидев вошедшего Ардашева, он осёкся, остановил доклад и нахмурился.

— Что-то случилось, месье Ардашев? Вы не вовремя.

— Случилось, — коротко ответил Клим, глядя ему прямо в глаза.

Инспектор на секунду задумался, потом извинился перед сослуживцами:

— Господа, прошу прощения. Пять минут перерыва.

Он вышел с Климом в коридор, прикрыв за собой плотную дверь. Шум совещания стих.

— Слушаю вас, — проронил Бертран, вытирая лоб платком.

— Я только что узнал, что задержаны те двое наборщиков из «Пти журналь», за которыми я следил. Это так?

— Совершенно верно, — кивнул инспектор, и в его голосе прозвучали нотки гордости. — Мы взяли их тёпленькими, прямо на рабочих местах.

— А как же теперь искать возможную бомбу, если арестованы те, кто имел отношение к её установке, но не сама «голова»? — спросил Клим, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ведь любому понятно, что анархисты изменят план! Вы спугнули их! Где искать теперь взрывное устройство? Где искать главаря, того самого Беглого с бородавкой?

Инспектор тяжело вздохнул, его плечи поникли. Весь боевой запал улетучился.

— Это не моё решение, месье Ардашев, — устало ответил он, понизив голос. — Я, как и положено, доложил комиссару об этих двух, о вашей слежке. И кстати, о вас тоже сказал много лестных слов. Но комиссар… Он старой закалки. Он приказал арестовать подозреваемых немедленно, чтобы, как он выразился, «обрубить анархистам руки» до того, как они успеют что-то сделать.

— Но «руки» можно найти новые, пока «голова» на плечах! — возразил Клим.

— Я говорил ему! — Бертран погрозил в стену пальцем. — Но это решение начальства. Приказ есть приказ. Ничего не поделаешь, будем как-то выкручиваться из положения. Я усилил посты, ввёл дополнительных агентов в толпу.

Он посмотрел на Ардашева с надеждой:

— Надеюсь, я могу по-прежнему рассчитывать на вас? Ваши глаза на трибуне завтра нам очень пригодятся.

Клим помолчал мгновение, затем коротко кивнул:

— Можете.

— Что ж, спасибо. Мне пора. Надобно продолжать совещание, — бросил инспектор и скрылся за дверью.

Клим покинул префектуру с тяжёлым сердцем. Ощущение надвигающейся беды не отпускало его.

До конца дня ещё оставалась уйма времени, но возвращаться в душные комнаты или к шумному Бельбасову не хотелось. Ардашев, неторопливо гуляя по набережной, вдруг увидел у причала прогулочный речной катер — небольшое судёнышко, раскрашенное в весёлые цвета, которое приглашало на борт редких в этот час туристов.

Не раздумывая, он купил билет и поднялся на палубу. Выбрав столик у самого борта, Клим заказал у официанта бокал шабли.

Раздался гудок, палуба под ногами мелко задрожала, и пароходик заскользил по тихой глади Сены, оставляя за кормой пенистый след. Вечернее солнце золотило воду, окрашивая старые камни мостов в тёплые тона. Город открывался совсем с иной стороны — величественный, спокойный, равнодушный к людской суете. Мимо проплывали громада Лувра, шпили соборов, зелёные кроны деревьев, склонившихся к воде.

«Да, Париж восхитителен!» — подумал дипломат, делая глоток прохладного вина.

В памяти сами собой всплыли строки, читанные совсем недавно, ещё в Петербурге, в «Письмах русского путешественника» Николая Карамзина: «“Я в Париже!” Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение… “Я в Париже!” — говорю сам себе и бегу из улицы в улицу, всё смотрю с отменным любопытством: на дома, на кареты, на людей. Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами — веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города на свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений».

Ардашев улыбнулся мыслям о правоте русского писателя, описывающего красоту французской столицы, но вдруг погрустнел — покоя не давал один и тот же вопрос: почему исчезла Паулина?