К вечеру следующего дня небо над Парижем затянули плотные низкие облака, обещавшие долгожданную прохладу.

Ардашев встретил Паулину после закрытия магазина, у служебного входа на рю Тэбу. Она появилась в окружении стайки щебечущих модисток, но, заметив Клима, отделилась от них и подошла, сдерживая улыбку.

— Добрый вечер, месье Ардашев, — проговорила она, поправляя шляпку. — Признаться, я была приятно удивлена, когда подруги сказали, что меня ожидает какой-то элегантный господин. Вы произвели на них впечатление своим визитом. Они теперь умирают от любопытства.

— Рад, что не разочаровал их. — Клим приподнял канотье. — Позвольте предложить вам зайти в ближайшую кондитерскую? Говорят, там подают отменный шоколад.

Паулина опустила глаза.

— Спасибо за приглашение, но я не могу, — покачала она головой. — Мне нужно домой. Меня там… ждут.

— Уж не Огюст ли Ковет? — прямо спросил Ардашев.

Она не ответила, лишь отвела взгляд и нервно потеребила ремешок сумочки.

— Что ж, — мягко произнёс Клим, — в таком случае предлагаю просто прогуляться. Хотя бы до остановки омнибуса.

Она молча кивнула, и они неспешно двинулись по бульвару Итальянцев.

Вечерний Париж преображался. Фонарщики, словно волшебники, зажигали газовые рожки, и бульвар заливался мягким, трепещущим светом, в котором листва платанов казалась театральной декорацией. Мимо фланировали нарядные парочки, слышался беззаботный смех и шелест платьев. Звук шарманки, доносившийся с угла улицы, был вовсе не тоскливым, как это бывает в дождливые дни, а задорным и весёлым, приглашающим к жизни. Экипажей на дорогах к вечеру уменьшилось, и теперь стук их колёс уже не заглушал пение птиц, устраивающихся на ночлег в густых кронах и дающих свой обычный вечерний концерт. Где-то далеко, со стороны Сены, донёсся басовитый гудок парового катера, возвещающий об окончании речной прогулки.

Паулина остановилась на перекрёстке.

— Мне нужно спешить, месье. Мой путь не близок: сначала омнибус, потом пересадка на конку…

— Исключено, — твёрдо возразил Ардашев. — Я не позволю вам трястись в душном омнибусе в столь поздний час.

Он поднял трость, и свободный фиакр, словно ждал этого жеста, тотчас подкатил к тротуару.

— Прошу. — Клим открыл дверцу. — Я провожу вас.

Она колебалась секунду, но усталость взяла своё, и барышня села в экипаж. Ардашев расположился рядом и назвал кучеру адрес: «Рю де ла Гласьер, дом тридцать два».

Некоторое время они ехали молча. Мерный цокот копыт и покачивание кареты успокаивали. Наконец Клим повернулся к спутнице:

— Паулина, я должен вам кое-что объяснить. Вы имеете право знать правду.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Дело в том, — начал он, — что мне поручили написать статью о некоем Франсуа Дюбуа — французе, завещавшем вексель на сто тысяч франков сиротскому дому в России, в городе Ставрополе. Волею судеб я как раз оттуда родом. Поэтому я с радостью и особым рвением взялся за это дело.

Паулина слушала внимательно, не перебивая.

— Я был в больнице Мюнисипаль де Санте, где скончался раненый Дюбуа, — продолжал Клим. — Сестра милосердия рассказала мне о людях, навещавших умирающего в его последние дни. Она описала пару: молодую красивую девушку и мужчину с ожогом на правой щеке. Она также сообщила, где его похоронили. Оказалось, это кладбище Ла-Виллет.

Клим сделал паузу, наблюдая за реакцией девушки. Её руки, лежащие на коленях, слегка дрогнули.

— Я отправился туда, — голос Ардашева стал тише. — И подойдя к могиле, тоже заметил пару: ту самую мадемуазель и мужчину с обезображенной щекой. Но они поспешно скрылись, едва завидев меня. И странное дело — на свежей могиле Дюбуа, а это был как раз девятый день после его смерти, стоял догоревший свечной огарок и лежал букетик цветов.

— И что с того? — едва слышно спросила Паулина.

— А то, мадемуазель, что поминать усопшего на девятый день — это сугубо русский православный обычай. Французы так не делают. Свечу мог поставить только тот, кто знал об этом или сам был русским. Мне кажется, Паулина, — он накрыл её ладонь своей, — у той могилы были вы и Огюст.

Она вздохнула и, не отнимая руки, ответила:

— Да, вы правы. Дюбуа и Огюст были друзьями. И Франсуа перед смертью просил навестить его могилу именно на девятый день. Он настаивал на этом. Я купила скромный букетик полевых цветов, и мы пришли. Но огарок свечи, о котором вы говорите, к тому времени уже догорел. Мы его не зажигали.

— Значит, — задумчиво проговорил вслух Ардашев, — его поставил кто-то другой… ещё до вас. Кто-то третий.

Паулина вдруг отдёрнула руку и отодвинулась к окну. В её глазах мелькнул испуг.

— Постойте-постойте, а как же вы отыскали меня? — воскликнула она. — Откуда вы узнали, что я буду на лекции?.. Вы следили за мной?.. А может, вы работаете на русскую охранку или на Сюрте? И вы никакой не репортёр?

— Успокойтесь, прошу вас, — примирительно поднял руки Клим. — Всё гораздо проще. От сестры в больнице я узнал адрес Дюбуа и отправился посмотреть его жильё. Но оно было опечатано. Я не знал, что за ним велось наблюдение. За мной увязались шпики. На следующий день меня «пригласили» в полицию для беседы. Я объяснил инспектору, для чего хотел осмотреть комнату, и показал ему визитную карточку газеты. Он протелефонировал в редакцию, и там подтвердили мою личность.

Клим перевёл дух.

— Я спросил инспектора, не знает ли он тех людей, которые навещали раненого. Он сказал, что эти личности установлены: Паулина Арно и Огюст Ковет. Оба числятся как лица, сочувствующие анархистам. А про вас добавил, что мадемуазель Арно посещает публичные лекции в Консерватории искусств и ремёсел. После этого мне не составило труда купить «Матен» и убедиться, что в воскресенье там намечается интересная лекция. Я отправился туда, увидел вас и узнал ту даму, что была на кладбище.

Он снова посмотрел на неё, и взгляд его потеплел.

— Однако, общаясь с вами, Паулина, я понял, что вы мне нравитесь. И меня беспокоит ваша судьба. Я боюсь, что знакомство с анархистами и ваше участие в их делах может обернуться каторгой, а то и чем похуже. Именно потому, что вы мне небезразличны, я и отвечаю так откровенно на ваши вопросы. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

В этот момент фиакр замедлил ход и остановился у дома номер тридцать два. Клим сошёл первым, подал ей руку, расплатился с кучером и отпустил экипаж. Он уже собрался проводить её до парадного, но она остановила его жестом.

— Благодарю вас, что довезли меня, месье Ардашев. Но зачем вы отпустили извозчика? В этом районе вечером его найти не так просто.

— Ничего, — пожал плечами Ардашев, — я прогуляюсь. Погода чудесная.

Паулина горько усмехнулась, глядя на него в упор:

— А может, вы думали, что я приглашу вас к себе? Или я похожа на подобную легкомысленную гризетку?

Её голос дрогнул.

— Нам не стоит больше встречаться. Ступайте.

— Хорошо, — спокойно согласился Клим. — Но сначала я должен убедиться в вашей безопасности. Кто знает, что в голове у этого Огюста. Поэтому я уйду только после того, как за вами закроется дверь парадного.

— Как хотите, — бросила она напоследок и направилась к дому.

Когда её стройный силуэт скрылся в чреве подъезда, Клим развернулся и пошёл обратно по улице. Фонари здесь горели тускло, и деревья отбрасывали размытые полумраком тени.

Неожиданно из подворотни вынырнул чей-то лик. Это был Огюст Ковет.

Он вышел на свет газового рожка, держа кавказский кинжал. В левой руке у него были ножны, которые он тут же с пренебрежением швырнул на землю.

Остановившись в нескольких шагах, он злобно прошипел:

— Ну что, русский? Я же предупреждал тебя оставить в покое Паулину, но ты меня не послушал. Теперь ты её точно бросишь. И навечно!

Он ринулся на Ардашева и, сделав выпад, попытался ударить клинком снизу вверх, прямо в сердце. Клим успел повернуться к нему боком, пропуская лезвие в сантиметре от груди. Его левая рука перехватила запястье противника, а правая легла на локоть. Используя инерцию нападавшего, он провёл руку на излом и резко надавил.

Огюст вскрикнул и выронил оружие смерти. Клим спокойно — точно ломал сухую ветку — резко нажал на руку всем корпусом. Раздался отвратительный хруст. Кость треснула.

Огюст взвыл от боли и осел на землю. Ардашев отпустил сломанную конечность, и она повисла плетью. Анархист, качаясь из стороны в сторону, тихо скулил.

Подняв с земли кинжал, Клим приставил остриё к горлу Огюста и спросил:

— Откуда у тебя эта штука?

Тот молчал, тяжело дыша.

— Стало быть, это ты убил Дюбуа?.. Да? Этим самым клинком?

Огюст лишь мотал головой, стиснув зубы.

— Хорошо, — кивнул Ардашев. — Я вызову ажана и сдам тебя в префектуру. Пусть с тобой занимается инспектор Бертран. Кстати, я изложу факт вооружённого нападения на меня. Думаю, сначала тебе придётся провести пару месяцев в следственной тюрьме Мазас[64], что у Лионского вокзала, а уж потом переедешь в Санте[65], а оттуда — на гильотину или в Кайенну[66]. А поведу я тебя в исподнем, чтобы ты не убежал. Так что снимай панталоны, да поживей, не то я и вторую руку переломлю. Если ты заметил, у меня это неплохо получается. Вставай!

Он слегка надавил острием на чужой кадык.

— Русский, отпусти меня… — превозмогая боль, выговорил Огюст. — Я не убивал Франсуа. Наоборот, это я вызвал больничную карету и назвался студентом. А этот длинный нож я подобрал. Он лежал неподалёку. Его бросил тот, кто его ранил. Я дружил с Франсуа, и мне незачем было его убивать…

— Нет, — покачал головой Ардашев, — я не верю тебе. А в больницу к нему ты приходил, чтобы добить?

Огюст молчал.

— Давай снимай штаны, пойдём до ближайшего полицейского поста, — велел Ардашев, делая вид, что теряет терпение.

— Я приходил к нему, чтобы попросить денег для общего дела! — выпалил Ковет и с трудом поднялся на ноги.

— Для какого ещё дела? — недоверчиво уточнил Клим.

— Для общего, для борьбы с капиталистами. Но он отказал. Сказал, что ему надоело читать в газетах о десятках раненых и убитых. А потом добавил, что террор не может привести к всеобщему благоденствию, потому что он убивает и простых людей — тех, ради которых и должна совершиться революция. — Он посмотрел на Ардашева глазами, полными боли и отчаяния, и добавил: — Я говорю правду. Если не веришь, можешь спросить у Паулины… Она была рядом, когда он это сказал.

— Кто такой Дюбуа? Он русский? — продолжил допрос Ардашев.

— Я не знаю. Но как-то связан с Россией. Он просил нас с Паулиной прийти на его могилу на девятый день после его смерти, как это принято у русских. Мы не задавали лишних вопросов. Я точно знаю, что он перебрался в Париж из Марселя. А вот как он там оказался, мне неведомо. Некоторое время Франсуа посещал наши кружки, но последнее время начал нас сторониться.

— Как ты узнал насчёт векселя?

— Я пришёл к нему домой за день до нападения. Он сам мне показал его. Я пытался выспросить у него, откуда у переплётчика такая ценная бумага, но он ответил, что не может сказать, потому что поклялся хранить имя этого человека в тайне. Мы выпили бутылку бургондского, и я ушёл. На следующий день я вновь решил навестить его к концу рабочего дня, но по дороге к мастерской услышал стон в кустах и обнаружил Франсуа, истекающего кровью… Мне в полицию попадать никак нельзя. Отпусти меня, русский, я всё сказал.

Клим посмотрел на скорчившегося анархиста и вымолвил:

— Ладно, иди. Всё равно ты теперь однорукий и в ближайшее время обществу не опасен. Но запомни: если я увижу тебя рядом с Паулиной, вновь тебя покалечу. Понял? Не стоит тянуть в своё анархистское болото эту прекрасную девушку. Рано или поздно ты сдохнешь на каторге. Но это твой выбор, а не её.

Клим подобрал с земли ножны, с щелчком сунул в них кинжал и, спрятав холодное оружие под пиджак, взял трость. Не оглядываясь на стонущего Огюста, он пошёл вверх по улице, туда, где ярче светили фонари и кипела жизнь большого города.