В префектуре полиции на набережной Орфевр утро не начиналось — оно продолжалось. Здесь пахло не свежестью, а дешёвым табаком, остывшим кофе и типографской краской свежих циркуляров. Столы, заваленные рапортами ночных патрулей, и пепельницы, переполненные окурками, свидетельствовали о долгой и бессонной ночи стражей порядка.

Инспектор Бертран встретил Ардашева в своём кабинете. Вид у полицейского был уставший, под глазами залегли тени, но моржовые усы топорщились по-боевому.

— Рад, что вы пришли так рано, месье Ардашев, — пробурчал он, пожимая руку русскому дипломату. — Есть новости?

— Имеются, господин инспектор. — Клим опустился на предложенный стул и положил трость на колени. — Вчера вечером во дворе-колодце редакционного дома мне довелось стать невольным свидетелем весьма любопытного разговора.

Ардашев подробно, но без лишних эмоций передал суть услышанного: про «пятницу», «датскую подстилку», странную инструкцию насчёт «Панара» и второго цилиндра.

Бертран слушал внимательно, не перебивая. Он лишь изредка кивал головой и барабанил пухлыми пальцами по зелёному сукну стола. Когда Клим закончил, инспектор тяжело вздохнул, открыл ящик и извлёк оттуда пухлую папку.

— Значит, «Панар»… — задумчиво протянул он. — Это сужает круг поисков, но ненамного. Этих машин заявлено предостаточно. Однако ваши сведения бесценны. Взгляните-ка сюда.

Сыщик разложил перед Ардашевым десяток фотографий. Это были снимки из полицейской картотеки: анфас и профиль, угрюмые лица, бегающие или, наоборот, вызывающие взгляды.

— Узнаёте кого-нибудь? — спросил он.

Клим внимательно вгляделся в лица. Большинство были ему незнакомы — типичные обитатели парижского дна, громилы и мелкие жулики. Но на одном снимке он задержал взгляд.

— Вот этот, — ткнул он пальцем в карточку. — Это Огюст. Тот самый, что угрожал мне вчера и которого я видел с Паулиной.

— В точку, — хмыкнул инспектор. — Огюст Ковет, наборщик. Связан с анархистами, да и сам, судя по всему, из их числа. Но, по нашим данным, в этой ячейке верховодит не он. Огюст лишь исполнитель, мелкая сошка. Главный другой…

Бертран порылся в папке и достал ещё одну фотографию, держа её за уголок, словно ядовитое насекомое.

— Взгляните-ка на этого господина.

На Клима смотрел человек лет сорока пяти с неприятным лицом: усики, подстриженные трапецией, и крупная бородавка на тяжёлом подбородке. Но самым страшным был взгляд — холодный, сверлящий, казалось, способный пронизать любого встречного до самых пят даже с чёрно-белого снимка.

— Кто это? — спросил Клим.

— Мы зовём его Беглый, — мрачно ответил полицейский. — Фамилия его до сих пор неизвестна. Во время ареста он не проронил ни слова, отмалчивался, немого из себя строил. Жуткий тип. Мы взяли его полгода назад на облаве в Бельвиле, довезли до тюрьмы и даже снимок сделали, но на следующий день он сбежал из Консьержери[63], оглушив охранника. Переоделся в его мундир и преспокойно вышел через ворота.

— Как же так?

— А вот представьте себе — всех обманул. С тех пор как в воду канул. Но его почерк в подготовке акций чувствуется.

— Этого человека я не видел, — твёрдо сказал Клим, — но адреса тех двоих, что беседовали вчера у подъезда, запомнил.

Ардашев взял со стола листок бумаги, макнул перо в чернильницу и быстрым, размашистым почерком вывел: «Рю дю Фобур Сен-Мартен, 14, третий этаж, левая сторона» и «Рю Шато-Ландон — обшарпанный доходный дом рядом с галантерейным магазином».

Бертран схватил листок, пробежал глазами по строчкам, и лицо его просветлело. Он сжал кулак и с чувством потряс им в воздухе:

— Благодарю вас, месье Ардашев! Теперь они у меня вот где! Эти голубчики от меня не уйдут.

Инспектор отодвинул фотографии и развернул на столе большую подробную карту Парижа и его окрестностей.

— Теперь о главном. О гонке. Смотрите. — Он провёл пальцем линию от западной окраины города. — Соревнования «Пти журналь», дистанция Париж — Руан, это около ста двадцати шести километров. Старт назначен здесь, у Порт-Майо. Далее маршрут пойдёт через Булонский лес, затем на Сен-Жермен, через Мант, с заездом в сторону Этрета — таков уж причудливый регламент для проверки выносливости — и финиш в Руане. Правилами предусмотрена обязательная полуторачасовая остановка в городе Мант-ла-Жоли, который находится примерно на полпути между Парижем и Руаном. Там будет устроен обед для судей, организаторов и участников. Затем автомобили отправятся дальше.

Он поднял глаза на Клима.

— Я доверяю вам, месье Ардашев. Вы показали себя человеком дела. Поэтому слушайте внимательно. На соревнованиях, особенно в зоне старта, будут работать так называемые маршалы — дорожные комиссары и стюарды. Это официальные лица и волонтёры. Их задача — преграждать путь, очищать трассу от зевак и экипажей, подавать сигналы флагами — старт, стоп, опасность. Они же контролируют доступ в технические зоны, где будут стоять машины, в том числе и «Панары», и координируют действия с полицией и медиками.

Бертран сделал паузу, чтобы информация улеглась.

— Узнать их просто: у каждого маршала на левой руке — красная повязка. Но здесь есть секрет. Каждый десятый среди них — переодетый полицейский, мой агент. Он будет называться «старший маршал». Его отличие от других едва заметно — тонкая белая полоса в нижней части красной повязки. Они вооружены и имеют право стрелять на поражение в случае угрозы теракта.

Инспектор открыл ящик стола, достал плотную карточку с типографским текстом «Пропуск» и, обмакнув перо, вписал в неё имя и фамилию Клима и название газеты.

— Вот ваше удостоверение, — он протянул карточку. — Оно даст вам право находиться везде, кроме трибуны.

— Благодарю. — Клим спрятал пропуск в карман. — Я планирую во время старта толкаться среди зрителей, но не в первом ряду, чтобы не привлекать внимания, а примерно в пятом. Буду стоять лицом к трибуне, где расположатся официальные лица и премьер-министр Дюпюи.

— Разумно, — согласился Бертран.

— Нам стоит условиться о нескольких жестах, — предложил Ардашев. — В шуме моторов и толпы кричать будет бесполезно.

— Согласен. Что вы предлагаете?

— Всё просто. Если я снимаю канотье, прикладываю его к груди и поворачиваюсь корпусом в сторону — значит, я вижу опасность именно там, куда смотрю.

— Принято, — кивнул инспектор.

— Если же я снял канотье, держу его у груди, но никуда не поворачиваюсь и гляжу прямо перед собой — значит, опасность впереди, там, где стоят официальные лица и господин Дюпюи.

— Эти условные знаки просты и понятны, — одобрил полицейский. — Я передам их своим людям.

Инспектор встал и крепко пожал руку Ардашеву.

— Ещё раз спасибо за помощь, месье. Теперь я немедленно займусь этими двумя адресами и типографскими рабочими «Пти журналь». Впереди у нас шесть дней. Время есть, но его мало.

Они попрощались, и Клим покинул мрачное здание префектуры.

Солнце стояло в зените, и раз уж выдался свободный час, Ардашев решил исполнить давнее желание — осмотреть Эйфелеву башню.

Железная леди Парижа встретила его у своего подножия гулом толпы и ажурным переплетением металла, уходящим в небо. Очередь за билетами извивалась пёстрой змеёй, в которой смешались английские клетчатые пиджаки, провинциальные французские платья и строгие сюртуки столичных буржуа. Выстояв положенное время и купив билет, Клим вошёл в кабину лифта.

Подъёмная машина, поскрипывая и подрагивая, поползла вверх. Земля стремительно удалялась, люди превратились в муравьёв, а Сена — в сверкающую на солнце ленту. На самом верху ветер гулял свободно, трепля полы пиджака и пытаясь сорвать канотье.

Париж лежал как на ладони, расчерченный зодчим-великаном. Бескрайнее море серых крыш, прорезанное прямыми стрелами бульваров, зелёные острова парков, купола Инвалидов и Пантеона, далёкий белый холм Монмартра с ещё строящейся базиликой — всё это захватывало дух. Клим стоял, опираясь на перила, и смотрел на город, хранивший столько тайн. Где-то там, в этом лабиринте, скрывался человек с холодными глазами и бородавкой на подбородке, готовящий страшное преступление. Но отсюда, с высоты птичьего полёта, зло казалось маленьким и ничтожным перед величием человеческого гения, воздвигшего эту башню.

Спустившись на землю, Ардашев добрался до правого берега, прогуливаясь и наслаждаясь летним днём. Ноги сами принесли его к рю Тэбу. Он остановился у дома номер 28, где располагался модный дом «Мезон Лаферьер».

Внутри пахло дорогими духами. Ардашев вошёл, сняв шляпу. Навстречу ему выпорхнули две миловидные девушки в строгих чёрных платьях, оттенявших их юную свежесть.

— Чем можем служить, месье? — прощебетала одна, кокетливо поправляя локон.

— Ищете подарок для дамы сердца? — подхватила вторая, стреляя глазками.

— Вы угадали, красавицы, — улыбнулся Клим. — Я ищу мадемуазель Паулину Арно. Она здесь служит?

Девушки переглянулись и захихикали.

— Ах, Паулина! — протянула первая. — Вам не повезло, месье. У неё сегодня выходной.

— Она появится на службе только завтра, — добавила вторая, с любопытством разглядывая статного посетителя. — Может быть, мы сможем вам чем-то помочь вместо неё?

— Боюсь, что нет, — вежливо поклонился Ардашев, хотя его разочарование было велико. — Вы очень любезны, мадемуазели.

Под перешёптывание и смешки модисток он покинул магазин.

Вернувшись к себе в меблированные комнаты на улице Монсёр-ле-Пренс, Клим столкнулся в прихожей с мадам Маршан.

— Месье Ардашев! — окликнула она его. — Вам пакет. Посыльный принёс час назад, сказал — из русского консульства.

Она протянула ему плотный конверт, запечатанный красным сургучом. Клим поблагодарил хозяйку и поднялся к себе.

В комнате он зажёг лампу, сел за стол и ножом для бумаги вскрыл печать. Внутри лежал всего один лист — ответ на запрос военного агента.

Ардашев прочёл: «Настоящим имеем честь уведомить, что г-н ротмистр Торнау Константин Карлович, лейб-гвардии Кирасирский Её Величества полк (Гатчина), родился в Ставрополе 17 ноября 1863 года и является сыном бывшего губернатора Ставропольской губернии, а затем товарища министра внутренних дел, который два года назад ушёл в отставку и проживает в Санкт-Петербурге по адресу: Английская набережная, дом 30».

Клим перечитал текст дважды. Бумага дрогнула в его руке.

— Вот это поворот! — пробормотал он.

Мозаика, которую он так тщательно собирал, вдруг рассыпалась, чтобы в тот же миг сложиться в совершенно иной узор, уходящий корнями в его родной город, к событиям двадцатилетней давности.