Клим сел за свой обычный столик в уличном бистро. Почти сразу перед ним возникла мадемуазель Софи, ставя на стол дымящийся кофейник и корзинку с круассанами.

Он не спеша намазывал масло на хрустящую корочку бриоши, когда тень, упавшая на белую скатерть, заставила его поднять голову. Перед столиком стояли двое. В их облике не было ничего примечательного — серые пиджаки, котелки да стоптанные ботинки, если не считать той особенной цепкости во взгляде, которая свойственна людям, привыкшим заглядывать в чужие замочные скважины. Клим узнал их сразу. Это были те самые типы, что накануне так неуклюже топтались за ним на улице Монж и которых он с таким удовольствием погонял по городу.

Тот, что постарше, с рыжеватыми усами, шагнул вперёд и, слегка приподняв шляпу, но не улыбаясь, произнёс:

— Месье Ардашев?

— Допустим. — Клим спокойно отложил нож и вытер губы салфеткой. — Чем обязан чести видеть вас снова, господа? Надеюсь, вчерашняя прогулка не слишком вас утомила?

Агент не оценил иронии. Он сунул руку во внутренний карман и извлёк небольшую картонную карточку с синей печатью и подписью префекта полиции Луи Лепина[60].

— Сюрте, — коротко бросил он. — Меня зовут агент Жерар. Нам приказано доставить вас в префектуру полиции к инспектору Бертрану.

— Вот как? — Ардашев приподнял бровь. — И что же понадобилось столь уважаемому ведомству от скромного журналиста?

— Месье Бертран вам всё объяснит. Полицейская карета ждёт за углом. Прошу не устраивать сцен и пройти с нами.

— Ну что ж. — Клим допил кофе одним глотком, бросил на стол монету и поднялся. — Раз сам месье Бертран желает меня видеть, не будем заставлять его ждать. Пунктуальность — вежливость не только королей, но и арестантов, не так ли?

Карета оказалась закрытым чёрным фургоном с зарешёченным окошком. Внутри пахло старой кожей и дешёвым табаком. Ехали молча. Экипаж, громыхая колёсами по брусчатке, скатился к Сене, пересёк мост Сен-Мишель и въехал на остров Сите. Вскоре завиднелась громада Дворца правосудия. Префектура полиции, занимавшая часть здания на набережной Орфевр, 36, смотрела на мир узкими окнами, словно бойницами. Это серое, прокопчённое временем строение напоминало огромный каменный сундук, в котором Париж хранил свои самые ужасные тайны.

Агенты провели Ардашева через мрачные коридоры, где спёртый воздух казался густым от людских страхов и грехов, и, распахнув дверь, оставили его на пороге кабинета.

— Входите, месье, и садитесь, — буркнул Жерар.

Клим вошёл и оказался перед восседающим в кресле господином в сером костюме. Тот благосклонно кивнул агентам, и они удалились. Густые моржовые усы незнакомца обвисли, а тщательно выбритый подбородок лоснился от жары. Он хоть и выглядел на сорок, но усталые глаза делали его старше.

Клим огляделся. Кабинет большой оригинальностью не отличался: письменный стол под зелёным сукном, на нём — пресс-папье, чернильница и телефон с никелированным рожком. На стене висела карта Парижа, напоминавшая большую паутину, перевитую синими нитями Сены. В углу сиротливо притулилась вешалка с зонтом. Сквозь немытое окно с трудом пробился солнечный луч, упавший на пол.

Полицейский начальник ещё раз смерил вошедшего тяжёлым взглядом и спросил:

— Месье… Ардашев, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, господин инспектор.

— Садитесь.

Ардашев опустился на стул.

— Чем могу служить?

— Инспектор Анри Бертран, — представился полицейский. — Ваши документы, пожалуйста.

Ардашев вынул паспорт и визитную карточку с тиснением «Новое время». Полицейский долго вертел паспорт в пухлых пальцах, словно пробовал его на вес, потом хмыкнул и бросил на стол.

— Русский журналист, значит? — спросил он с изрядной долей ехидства в голосе. — Знаем мы вас. Ваши анархисты, как известно, большие мастера по подделке документов. Вчера один такой «корреспондент» пытался пронести бомбу в здание биржи под видом посылки для одного из маклеров.

— Уверяю вас, господин инспектор, мой интерес к Парижу исключительно профессиональный и мирный.

— Вот я сейчас и проверю вашу миролюбивость. — Бертран подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул. — Отвечайте, для какой цели вы вчера наведывались в комнату покойного Франсуа Дюбуа на улице Муфтар?

Ардашев сохранял невозмутимость, хотя внутренне напрягся.

— Я собираю материал для статьи, — спокойно ответил он. — Этот француз, месье Дюбуа, оставил весьма странное завещание: сто тысяч франков передал сиротскому дому в России. Согласитесь, случай неординарный. Моя газета поручила мне выяснить подробности этой трогательной истории.

Полицейский усмехнулся, и его усы дрогнули.

— Трогательной, говорите? — Он откинулся на спинку кресла. — А кто может подтвердить, что вы действительно журналист, а не сообщник анархистов, ищущий потерянную партийную кассу, которой мог заведовать тот самый Дюбуа?

— На визитной карточке, которая лежит перед вами, указан номер телефона редакционного бюро газеты «Новое время» на улице Лафайет, — кивком указал Клим. — Вы можете протелефонировать прямо сейчас и навести обо мне справки.

Полицейский недоверчиво покосился на телефонный аппарат, но всё же снял трубку и попросил барышню соединить его с номером 2743. Через некоторое время в трубке послышалось гудение, и полицейский заговорил:

— Алло! Это редакция? Да… Инспектор Сюрте Бертран у аппарата. У меня тут сидит один тип… Называет себя Ардашевым. Говорит, что ваш сотрудник. Опишите-ка мне его.

Инспектор слушал ответ, скользя взглядом по лицу Клима, и время от времени повторял вслух детали:

— Так… Высокий, говорите? Брюнет… Глаза светлые…

— Не забудьте про нос, — вставил Ардашев с лёгкой улыбкой. — Скажите, что он прямой — это признак благородного происхождения.

Бертран сердито зыркнул на него, но в трубку буркнул:

— Нос? Да, нос имеется… Что? Ах, особые приметы… Усы… Тонкие, франтовские, — инспектор поморщился.

— Попрошу! — возмутился Клим. — Это последняя петербургская мода! И добавьте про подбородок — волевой и гладко выбритый, никаких бакенбард, как у некоторых старорежимных чиновников.

Полицейский, игнорируя реплику, продолжал слушать.

— Так, да: волосы гладко зачёсаны назад. Да… Галстук… «Four-in-hand», говорите?.. Ага… А пишет он у вас что-нибудь или так, пошататься приехал? Париж-то он хоть видел?..

Тут голос Флориана Павловича, кажется, развернул перед инспектором всю последнюю одиссею по кафешантанам.

— Да-да, я понял… Хорошо, месье Бельбасов… Достаточно… Вы весьма подробно описали… Нет, больше не надо… До свидания. — Он с грохотом положил трубку.

Бертран снова повернулся к Ардашеву, но теперь в его взгляде читалось скорее раздражение, чем подозрение.

— Ладно, всё сходится. Ваш коллега подтвердил, что вы и есть Ардашев. Но я всё равно не очень-то вам верю.

— И почему же?

— Потому что я никогда не слышал, чтобы газетчики так мастерски уходили от слежки. Вчера мои парни чесали затылки до поздней ночи. — Бертран пробарабанил пальцами по столу. — То, как вы вчера сбросили хвост на улице Монж, пересаживаясь с омнибуса на фиакр, — работа профессионала. На моей памяти так не делал никто, кроме старых рецидивистов.

— Благодарю за комплимент. — Клим развёл руками, сделав самое невинное лицо. — Но, видит бог, я принял ваших людей за грабителей! Париж нынче небезопасен, особенно в таких кварталах. Я просто пытался спасти свой кошелёк. Если бы они сразу предъявили удостоверения, я бы с радостью проследовал к вам. Зачем вообще нужно было устраивать эту комедию со слежкой, если вы и так меня отыскали?

Бертран тяжело вздохнул и признался:

— Да нам просто повезло. Жерар, один из моих агентов, живёт как раз рядом с меблированными комнатами мадам Маршан. Проходя мимо бистро, он случайно заприметил объект, который мы потеряли, то есть вас. Он выяснил у консьержки, что вы снимаете квартиру на третьем этаже, и доложил мне. Я решил отложить беседу до утра, потому что вчера весь вечер был занят допросом одного прыткого карманника, пойманного у театра «Эдем».

— Так в чём же дело, инспектор? Почему покойный переплётчик так важен для Сюрте?

— Дело в том, что Дюбуа был связан с анархистами, — понизил голос полицейский. — Судя по всему, в свои сорок два года этот тихий человек потерял голову и влюбился в одну двадцатипятилетнюю дамочку — Паулину Арно.

— И кто она?

— Служит в магазине женского платья на рю Тэбу, 28. Но тянется к знаниям и в свободное от работы время посещает по воскресеньям бесплатные лекции в Консерватории искусств и ремёсел. Нас интересует не столько она, сколько её ухажёр — некий Огюст Ковет. Он ровесник покойного Дюбуа. — Инспектор почесал подбородок и добавил: — У меня, кроме вас, дел невпроворот. Тут одна газета организовала первую международную автогонку. И я должен обеспечить её безопасность. Вы слышали о ней?

Ардашев улыбнулся: судьба сама вкладывала ему в руки козыри.

— Слышал? Инспектор, я направлен в Париж именно для освещения этого сенсационного соревнования железных коней.

Лицо Бертрана вдруг расплылось в улыбке.

— И это прекрасно! — воскликнул он. — Значит, у меня будет свой человек там, внутри! Вы даже не представляете, какая это головная боль! Толпы зевак, бензин, пар, скорость… И анархисты. Поможете мне, месье Ардашев? Будете моими глазами и ушами среди прессы?

— С большим удовольствием, — согласился Клим. — Взаимная услуга, инспектор. Расскажете мне про Дюбуа?

— Договорились. Однако, — Бертран чиркнул спичкой и закурил крепкую, пахнущую черносливом сигарету «Капораль», — сдаётся мне, что именно эта парочка — Паулина и Огюст — и навещала Дюбуа в больнице перед смертью.

— Возможно, — осторожно заметил Ардашев. — А паспорт Дюбуа? Я хотел бы на него взглянуть. Позволите?

— В том-то и дело, что его нет, — выпустив дым, с сожалением сообщил полицейский.

— А в его вещах? В той комнате на чердаке? Быть может, он там?

— Мы всё там обшарили ещё до вашего появления. Нашли только какие-то старые письма да выцветшую фотографию одной дамочки. Больше ничего интересного. Мы их даже забирать не стали. Они к уголовному делу не имеют никакого отношения. А паспорт словно испарился.

У Ардашева гора с плеч упала. Значит, полиция не знает, что он рылся в сундуке, и мадам Лемуан, славная старушка, не проболталась. И открытки, которые Клим так внимательно читал, для полиции оказались просто «старыми письмами», не заслуживающими внимания.

— А как же тогда нотариус утвердил духовное завещание? Ведь он должен был удостоверить личность завещателя? — поинтересовался «газетчик».

— Дело в том, что по нашему Гражданскому кодексу, действующему ещё со времён Наполеона, любой человек может составить завещание без нотариуса. Для этого требуется соблюсти три условия: текст должен быть написан от руки завещателя, необходима дата составления и собственноручная подпись. Дюбуа самолично написал завещание и вложил его вместе с векселем в конверт, а господин Мерсье опечатал его сургучной печатью и, выдав Дюбуа расписку, принял бумаги на ответственное хранение. В данном случае нотариус не удостоверяет личность завещателя так строго, как при составлении публичного акта, имеющего особую, повышенную юридическую силу потому, что его подлинность и законность гарантированы государством в лице нотариуса. Я присутствовал в тот момент, когда передача происходила.

— Теперь понятно, — кивнул Клим, вспоминая собственные рассуждения о том, что нотариуса искать не имеет никакого смысла.

Инспектор тем временем затушил в пепельнице сигарету и поднялся. Он подошёл к карте Парижа, висевшей на стене, и, как учитель в классе, принялся объяснять:

— Ситуация серьёзная, месье Ардашев. Взрыв в кафе «Терминюс» ещё свеж в памяти, президент Карно зарезан меньше месяца назад. Законы ужесточили, да разве это удержит безумцев? Я вполне допускаю, что анархисты не успокоились. Они обязательно используют автогонку, чтобы вновь учинить беспорядки, посеяв страх и хаос. Большое скопление людей, шум моторов — идеальное прикрытие для теракта.

Бертран вернулся к столу, порылся в бумагах и протянул Климу визитную карточку.

— Вот, здесь мой номер телефона. Если заметите что-то подозрительное, связанное с автогонкой, или узнаете что-то новое об этой троице — Дюбуа, Арно, Ковет, немедля телефонируйте мне. В любое время дня и ночи. Меня и с домом соединят, если надо.

— Непременно, инспектор, — Клим взял карточку и спрятал в карман. — Именно так и поступлю. Позволите ещё вопрос?

— Слушаю.

— В газетах ничего не пишут о том, что убийца Дюбуа пойман. Откровенно говоря, я сам в недоумении, почему злодей до сих пор на воле, ведь Дюбуа должен был сказать, кто его ударил ножом, или по крайней мере как выглядел убийца, поскольку, как я читал, удар был нанесён ему спереди.

— Думаете, я у него не спрашивал? — возмутился полицейский. — Он лепетал, что не знает того человека, мол, не разглядел. Так это или не так, мы теперь никогда не узнаем.

— Считаете, что убийца — профессионал? — как бы невзначай спросил Клим.

— Уж точно не дилетант. И нож был обоюдоострый.

— Интересно, — задумчиво вымолвил Ардашев. — А говорят, там ещё платок был у него в кармане, вроде бы женский… Это так или газетные выдумки?

— Хотите взглянуть?

— Если можно.

Полицейский порылся в коробке, стоящей в шкафу, и вынул кусочек шёлковой материи, обшитый со всех сторон кружевной каймой. Он передал платок Ардашеву и проронил:

— Извольте.

Две латинские буквы — Н и С — были вышиты в углах платка. Клим, вернув вещественное доказательство, сказал:

— Спасибо, господин инспектор, за разъяснения. Теперь мне есть о чём писать.

— Однако и вы не забывайте о своём обещании помогать мне, хорошо?

— Безусловно. До свидания.

— Надеюсь, увидимся с вами на гонке в следующее воскресенье.

— Несомненно.

Они обменялись рукопожатиями и расстались.

Покинув казённое здание, Ардашев вышел на набережную. Он полной грудью вдохнул речной воздух, смешанный с уличным запахом конского навоза. Как бы там ни было, свобода пахла куда лучше, чем коридоры префектуры.

«Сегодня воскресенье, 15 июля, — пронеслось у него в голове. — Инспектор сказал, что Паулина Арно посещает лекции по воскресеньям. Стало быть, я скоро могу её увидеть. Тем более что, скорее всего, именно она была на кладбище. Осталось лишь выяснить, в котором часу начало».

Клим подошёл к ближайшему газетному киоску.

— «Матен»[61], пожалуйста, — бросил он продавцу монету.

Развернув шуршащие страницы, Клим быстро пробежал глазами колонку объявлений и культурной хроники. Вот оно! «Бесплатные публичные лекции в Консерватории искусств и ремёсел. Начало в 12 часов».

Ардашев щёлкнул крышкой «Qte Сальтеръ». Стрелки показывали одиннадцать.

— Остался всего час, — пробормотал он. — Нужно спешить.

Дипломат поднял трость, останавливая проезжавшего мимо извозчика.

— В Консерваторию искусств и ремёсел на рю Сен-Мартен! И мчи, братец, как будто за нами гонится сам дьявол! Не обижу.

Кучер хлестнул лошадь, и фиакр помчался в сторону правого берега.