Ардашев успел сделать всего несколько шагов по улице Муфтар, как почувствовал слежку. Он не стал оглядываться, а остановился и, раскрыв портсигар и бросив мимолётный взгляд в витрину бакалейщика, прикурил. В стекле, как в зеркале, отразился человек в кепи с узким козырьком и в тёмной куртке. Он носил короткие усы и брил подбородок. Обликом незнакомец не походил на торговца, а возрастом — на студента. Он делал вид, что рассматривает пучки редиса на уличной тележке, но правую ногу выставил вперёд, что говорило о его готовности продолжить движение.
Клим зашагал неторопливо, слегка выбрасывая вперёд трость. На площади Контрскарп он поднял руку. Фиакр, чёрный и лакированный, как жук на солнце, выкатился из-за колонны Морриса, где красовалась свежая афиша кафешантана «Чёрный кот». Ардашев запрыгнул на сиденье и велел:
— На площадь Мобер, а потом вниз по улице Монж.
Карета тронулась. Он глянул в заднее окошко: за ним жались два фиакра — ближний с филёром и другой, судя по всему, прикрывающий. Клим вынул из пиджака план Парижа и внимательно его рассмотрел. Пора было начинать игру.
На площади Мобер, не дожидаясь, пока экипаж втянется в круговорот омнибусов и конок, Ардашев расплатился с кучером, спрыгнул на мостовую и вошёл в лавку под вывеской «Свежая рыба». Хозяйка, приняв незнакомца за поставщика, привычно указала на заднюю дверь. Он толкнул её и оказался в проходном дворе. Там и в самом деле разгружали телегу с бочками, полными карпов. Рыбу перекладывали в вёдра.
Клим поднялся по лестнице на узкую галерею второго этажа, свернул в коридор, где прачка полоскала в корыте бельё, миновал его, спустился на первый, нырнул под арку и попал в соседний двор, ведущий на улицу Лагранж. Прямо у ворот скучал извозчик.
— Сен-Жермен, угол с Сен-Мишель, — сказал он, забираясь в карету. — И побыстрее, очень спешу.
Клим видел, что второй экипаж завертелся на площади, как ошпаренный пёс. Но сзади пристроился ещё один хвост. На углу Сен-Жермен и Сен-Мишель Ардашев показал, что собирается выйти и расплатиться, но, замешкавшись, сел обратно — и экипаж опять потрусил вдоль первой улицы. Через сотню метров, завидев конку, едва тащившуюся в гору, Клим хлопнул ладонью по перегородке кареты:
— Останови!
Извозчик подчинился.
Ардашев пересел в вагон. Кондуктор, получив монету, дёрнул за шнур — звякнул колокольчик, дав сигнал кучеру, и конка покатила. Хвост тащился следом в экипаже, возница мучился, то и дело осаживая двух молодых и резвых коней, что не могло не веселить Ардашева. Но перед следующей остановкой Клим, пользуясь тем, что телега с сеном перегородила пол-улицы, соскочил на ходу и нырнул в толпу прихожан церкви Сен-Северен.
Он не пошёл дальше притвора, а выскользнул во двор с северной стороны, попав в старый липовый скверик. На его счастье, там оказалась маленькая калитка, ведущая на улицу, названную в честь храма.
У моста Сен-Мишель он замедлил шаг, и в этот момент подоспел омнибус «Сен-Жермен — Бастиль». Ардашев ухватился за поручень и, на ходу протянув кондуктору монету, поднялся на империал. Шпик подбежал к остановке на мосту Сен-Мишель, но замешкался у наружной лестницы — и в эту секунду омнибус с Климом качнулся и отошёл, оставив соглядатая на мосту. На следующей остановке, у театра Шатле, Ардашев сошёл, смешался с пешеходами, переходившими бульвар, и тут же вскочил на подножку фиакра. Извозчик, зевавший на козлах, едва успел дёрнуть вожжи.
— На площадь Сен-Мишель, — велел он, забравшись в карету. — Но сначала сделаем небольшой круг по Риволи, а затем — через мост д’Арколь на Сите и уже потом — к Сен-Мишель.
Кучер кивнул. Коляска покатила по правому берегу Сены. Клим не оглядывался: он знал, что хвост потерялся. Лабиринт перекрёстков, звон железных колёс и дворы-колодцы окончательно сбили двух филёров со следа. У площади Сен-Мишель он расплатился, незаметно обернулся и, убедившись, что сзади чисто, зашагал к переплётчику.
В мастерской его встретил хозяин. На нём был всё тот же фартук, но свежая синяя сорочка. Он поднялся навстречу с улыбкой:
— Как кстати! Карточки готовы. Вот, извольте, полсотни, как и обещал.
Он протянул аккуратную пачку, упакованную в синюю бумагу и перетянутую лентой.
— Спасибо, — улыбнулся Клим. — А не скажете, не приносили ли сюда письма на имя месье Дюбуа?
Переплётчик покачал головой.
— Нет, не случалось. Сюда их не адресуют: они обычно приходят на дом или на почту. Бывает, мальчишка из соседней лавки явится со срочной запиской — и только. Для Франсуа ничего такого не было, я бы запомнил.
— Тогда будьте добры, — мягко сказал Ардашев, — покажите место, где именно на него напали. В газетах пишут — неподалёку от мастерской, а где это «неподалёку»? Хотелось бы самому увидеть место происшествия.
— Вон там, — хозяин подошёл к окну, снял очки и указал в сторону дорожки, ведущей к бульвару, — где деревья склонились. Сдаётся мне, что кто-то его караулил… Потом вроде бы какой-то студент увидел лежавшего на спине Франсуа и вызвал больничную карету. К сожалению, я больше ничего не знаю.
— Спасибо вам, месье, — кивнул Ардашев. — Мне пора. До свидания.
— Доброго здоровья!
Дом мадам Маршан встретил Ардашева тишиной, и только с четвёртого этажа доносилось ворчание какой-то служанки.
Клим зашёл в квартиру, привёл себя в порядок и спустился в бистро. Софи подала плат-дю-жур: тушёную телятину с морковью, картофель и бокал домашнего вина. Кофе в конце ужина завершил картину дня. Горькая чашка придала бодрости и ясности мыслям.
Он вернулся к себе, разделся, лёг в кровать и принялся перебирать в уме события сегодняшнего дня: «Начнём с писем. Писал их человек немолодой и образованный. Ошибок на французском нет. И это не отточенная рука мелкого канцелярского чиновника, а почерк и слог образованного человека, привыкшего к серьёзному чтению. Если это отец Дюбуа, то ему сейчас под семьдесят лет или больше. Возникает вопрос: в какой стране живёт его отец? Да в любой! Он мог из Марселя писать, почему нет? Стало быть, национальность его отца выяснить пока невозможно. А национальность Дюбуа? Ведь если он диктовал духовное завещание нотариусу, то, стало быть, последний был обязан установить его личность по паспорту? Как же я сразу не догадался справиться об этом в консульстве? Ведь они наверняка знают, где находится этот Анри Мерсье… А с другой стороны, зачем паспорт, если он завещает тратту на предъявителя? Покойный назвался Франсуа Дюбуа. И этого вполне достаточно. Ведь никто же не оспаривает его владение этой ценной бумагой? Значит, нотариус мог обойтись и без паспорта. Стало быть, искать его нет никакого смысла. Следующий момент касается отсутствия конвертов. Да, они были, а теперь их нет. Но тогда выходит, что либо Дюбуа, либо его отец не хотели, чтобы кто-то видел обратный адрес. Теперь ясно, что корреспонденцию покойный получал на почте. Скорее всего, она приходила на его имя и с отметкой «До востребования». Но тогда на конверте должен быть обязательно указан обратный адрес. И я очень бы хотел его узнать… А кем является упомянутый в тексте человек, который должен был приехать? Не он ли наведался в мастерскую за день до покушения? А эта ставропольская красотка? Кем она приходится переплётчику?»
Ардашев поднялся, зажёг газовый рожок и принялся рассматривать фотографию. «Нет, карточка старая, — рассудил он. — Эта барышня, по всей видимости, ровесница Дюбуа. Об этом говорит затёртый картон. Видно, он носил её в кармане не один год. Да и выцвела она изрядно. Возможно, стояла в комнате, и на неё падало солнце».
Клим достал папиросу и закурил. Мысли продолжали рождать всё новые вопросы: «Интересно было бы выяснить, что всё-таки Дюбуа сказал полиции, когда пришёл в себя и велел вызвать нотариуса? Ведь, учитывая, что удар был нанесён в левую часть межрёберного пространства грудной клетки, он не мог не видеть нападавшего, так?..» Затушив папиросу в пепельнице нервными толчками, дипломат перекрыл газ в светильнике и снова лёг в кровать. Он мысленно усмехнулся: «А слежка за мной велась профессиональная. Так работают филёры Сюрте. Это не какие-нибудь грабители. Хотелось бы знать, зачем я понадобился этим господам?.. Ладно, утро вечера мудренее. Пора спать».
За окном шумел неугомонный Париж. Слышался цокот копыт по мостовой и смех пар, гуляющих по бульвару Сен-Мишель. Сон пришёл быстро, но Ардашев всю ночь ворочался, пытаясь избавиться от кошмаров. Сначала пригрезилось уже знакомое «Кабаре Небытия». Только за столиками-гробами сидели не Полянский с Бельбасовым, а настоящие мертвецы, среди которых была вполне себе живая барышня с фотографии Дюбуа. И она мило улыбалась. Клим подумал, что надо бы увезти её из этого ада, но покойники обхватили её своими костлявыми руками так крепко, что она не могла двинуться с места. Неожиданно у неё на лбу проступили кровавые буквы: «Салон Тусунова»… В этом вяло-тягучем мареве ночного морока он, то просыпаясь, то вновь засыпая, не переставал задавать себе одни и те же вопросы, на которые так и не нашёл ответа этим вечером. И лишь маятник часов в соседней комнате продолжал размеренно и чинно отбивать уходящее в прошлое время.