Ночь растаяла без остатка, и новое июльское утро воцарилось над Латинским кварталом, купая солнечными лучами черепичные крыши.
Ардашев покинул доходный дом и направился к площади Одеон, потом пересёк бульвар Сен-Мишель и, идя по уже знакомым местам, перешёл на улицу Школ. Здесь, над первыми этажами домов, пестрели вывески книжных лавок и мастерских картографов. За чугунной решёткой показался строгий двор Коллеж де Франс.
У перекрёстка он повернул на улицу Монтань-Сент-Женевьев. Её крутой подъём вёл к куполу Пантеона, затем спустился к площади Контрскарп, где уже шумел утренний рынок: слышался свист точильного круга, крики зеленщиков и продавцов колбас. Отсюда рукой подать до нужного места, надо лишь немного пройти вниз.
Рю Муфтар ещё хранила средневековую кривизну. Лавки теснились как пассажиры на верхней площадке омнибуса: булочники, молочницы, торговцы куриными тушками, продавцы чеснока с косами белых головок, напоминавших огромные монашеские чётки. Дом номер сорок три в глаза не бросался: простая каменная арка, узкая калитка в правой половине и колокольчик на шнуре. За воротами располагался проходной двор с широкими каменными плитами и бочками для дождевой воды. Чуть левее пустовала деревянная будка привратницы с окошком посередине: на гвоздике болтался моток бечёвки. Самой хозяйки двора на месте не было.
Ардашев толкнул створку входной двери и начал подниматься. Узкая лестница, вероятно для прислуги, повела его наверх, минуя выходы к площадкам, и затем ещё выше — на мансарду.
Под самой крышей, в низком коридоре с косыми стенами, он нашёл дверь № 7. Поперёк щели висела бумажная полоска с надписью «Опечатано. Префектура полиции», но бумажка едва держалась на одном уголке и была надорвана ровно в том месте, где её, кажется, сдёрнули, а потом неловко прилепили обратно. По всему выходило, что дверь после опечатывания уже вскрывали.
Пока Клим рассматривал полоску, сзади послышались скрип дверных петель и чьё-то покашливание. Он обернулся. Перед ним возникла женщина с седой головой. В её руках звякнула связка ключей.
— Кого вы ищете, месье? — спросила она недоверчиво.
— Квартиру месье Франсуа Дюбуа. Мне нужно только заглянуть. Пять минут. Я журналист русской газеты. Пишу заметку о его завещании для сиротского приюта. Был бы здесь полицейский, он бы меня пустил. Поверьте…
Он вынул из бумажника тонкий золотой наполеондор и вложил ей в ладонь. Женщина слегка растерялась, не ожидая такого богатства, потом, глянув на надорванную полоску бумаги, спрятала монету в карман передника и вымолвила:
— Ладно. Но только недолго.
Она вставила ключ в замочную скважину и повернула. Старый замок щёлкнул, дверь скрипнула и приоткрылась.
— Пять минут, не больше. У меня молоко на плите может убежать. Если что понадобится — я вот за этой дверью, шестая комната. Меня зовут мадам Лемуан, — сказала она и, не задерживаясь, исчезла в полутьме коридора.
Клим шагнул за порог и окинул взглядом каморку. Шагов шесть в длину, четыре в ширину, стенки скошены так, что у окна нужно наклоняться, чтобы не удариться макушкой о деревянный брус. Квадратная люкарна смотрела во двор. На стекле угловато сидела паутина трещин. «Если пойдёт дождь, цинковая крыша загремит, как полковой барабан, и тогда не уснёшь», — подумал Клим.
Дощатый пол скрипел под ногами. У окна пристроился узкий стол, у стены — ободранный сундук с медной скобой, а кровать была настолько стара, что продавленную сетку прикрыли досками и она превратилась в нары. Рядом стояло пустое ведро с ковшом внутри, чуть дальше — кувшин с тазом. На столе пылилась керосиновая лампа с грязным стеклом. Старое настенное зеркало в простой деревянной раме, подёрнутое ржавчиной, едва давало отражение. Одёжный шкаф заменяли два крючка, спрятанные под ситцевой занавеской. В углу чернела круглая чугунная печурка с пустой холодной топкой.
Ардашев откинул крышку сундука. Там лежали две рубахи, исподнее, нитки, иголка, огрызок свечи и аккуратная стопка «carte postale» — «открытых писем» с разными видами пейзажей, перевязанная киперной тесьмой. На обороте каждой из них шёл ясный наклонный почерк с аккуратно выведенными буквами на французском языке. Но все они были без марок и, естественно, почтовых штемпелей. «Получается, — продолжал рассуждать Клим, — карточки приходили в конвертах. Но их тут нет. Следовательно, Дюбуа скрывал отправителя и потому их уничтожил». Он принялся быстро перечитывать корреспонденцию. Судя по всему, многие письма отсутствовали. В глаза бросилось обращение: «Сын мой…» Тексты короткие, но стиль грамотный, даже несколько художественный. Обычно так пишут люди, воспитанные на хороших книгах. Последнее лаконичное послание выводила рука уже не столь уверенная: буквы дрожали, а строчки скашивались. Весточка состояла из нескольких предложений: «Скоро он приедет. Это последнее, что я могу для тебя сделать. Я тяжело болен. Отец».
Клим вдруг заметил фотокарточку на плотном паспарту. На него смотрела молодая привлекательная девушка с открытым, но без тени кокетства взглядом. Её тёмные волосы были убраны просто, а на груди блестела маленькая брошь. Внизу витиеватые буквы гласили: «Салон Тусунова, Ставрополь губернский». Клим поймал себя на мысли, что уже слыхал эту фамилию. «Да-да, в городе этот мастер света пользовался популярностью. Он считался одним из пионеров фотографического дела. Наверное, уже глубокий старик», — мысленно предположил Ардашев.
Дипломат сунул последнее письмо и фотографию во внутренний карман пиджака, рядом с блокнотом и цанговым карандашом. Остальные открытки он упаковал как были, перевязал тесьмой и уложил назад. Дипломат обвёл взглядом помещение, где жил когда-то покойник, и без сожаления покинул его.
Клим постучал в дверь под номером шесть. Она отворилась.
— Благодарю вас, мадам Лемуан. Я закончил. Но позвольте всего один вопрос?
— Я слушаю, месье.
— Скажите, приходили ли письма для месье Дюбуа?
— При мне — нет.
— А вы могли их пропустить? Не заметить?
— Это chambre de bonne. Сами понимаете. Почтового ящика тут нет. Вся корреспонденция только через меня.
— А когда вы вновь сможете сдать эту комнату?
Старуха вздохнула и, пожав плечами, ответила:
— Придут полицейские, снимут печати, тогда и сдам. Обещали к концу месяца. Париж не любит пустых комнат. Без постояльцев они быстрее приходят в упадок.
— Премного вам обязан, мадам, — склонил голову Клим и зашагал вниз.