Ванесса не была уверена, что стоило начинать это, поскольку каждое слово было как удар кинжалом в ее сердце. Но теперь они были женаты. Между ними не должно быть секретов. Она не хотела себе такого брака, как у мамы, где папа поступал так, как ему заблагорассудится, а мама становилась все более несчастной и озлобленной. Она не была уверена, что произошло раньше – несчастье мамы, заставившее отца завести любовниц. Или то, что у папы появились любовницы, из-за чего мама стала несчастной.

На самом деле это не имело значения, поскольку результат один – ее родители были несчастны еще до ее рождения. Для себя она этого не хотела. Даже если у нее будет только брак между друзьями, это будет лучше, чем то, во что превратился брак ее родителей – брак между врагами.

– Расскажите мне о Хелен, – попросила Ванесса, заставляя себя не показывать свою боль. До вчерашнего дня она даже не догадывалась, что в жизни Шеридана могла быть другая женщина. Если бы она знала это, то, возможно, не стремилась бы так упорно сделать его своим мужем. – Неужели в конце концов она вышла замуж за кого-то другого? Или вам пришлось оставить ее в Пруссии?

Он хрипло рассмеялся.

– Можно сказать и так. Я оставил ее в берлинской могиле.

Вот такого она не ожидала.

– О! О, Шеридан, мне так жаль. Она была… Вы были… женаты на ней?

– Нет. Только обручены. – Он вернулся к своему стулу и сел, чтобы налить себе бокал мадеры. – Мы познакомились во время ее дебюта.

Когда он умолк, Ванесса снова сказала:

– Расскажите мне о ней.

Он отпил вина.

– Она была очень мила.

– Вам не нужно из-за меня искажать подробности. – Даже если ей будет невыносимо больно слышать их.

– Хорошо. Она была прекрасна, но не так, как вы. Она была высокая и тонкая, и у нее была прозрачная кожа. Я и не подозревал, что ее худоба и бледность кожи были признаками ранней стадии чахотки.

– О боже. – Ванесса всем сердцем сочувствовала ему. – Я знаю, это, должно быть, было ужасно. Чахотка – это уродливый, ужасный способ умереть. Каждый, кто любит чахоточного, вынужден наблюдать, как его возлюбленный угасает у него на глазах.

Муж бросил на нее вопросительный взгляд.

– Вы говорите так, словно вам это знакомо.

– Жена дяди Ноя умерла от чахотки, – объяснила она. – Я думаю, это одна из причин, по которой он наконец-то готов снова жениться. Быть женатым на чахоточной женщине – значит постепенно терять ее, пока в конце концов ты не перестаешь узнавать того человека, которого когда-то знал.

– Это точное описание. – Он провел пальцем по краю бокала. – Конечно, я не знал, что Хелен больна, когда ухаживал за ней. Кажется, даже ее родители не знали об этом в тот момент. Она всегда была очень худой и высокой задолго до того, как я встретил ее.

– Вы были влюблены в нее, – сказала Ванесса, подавляя боль от этой мысли. Она не должна ее показать. Она не собирается становиться одной из тех женщин, что тоскуют по мужчине, который ее не любит и никогда не сможет полюбить.

– Я был влюблен настолько, насколько может быть влюблен двадцатитрехлетний мужчина. – Он печально улыбнулся ей. – Честно говоря, я не знал, что такое любовь. Она была привлекательна и элегантна, женщина, которая идеально подошла бы для роли жены дипломата.

– Или герцога, – вставила она.

– Об этом я не знаю. Мне кажется, она не захотела бы переезжать сюда, даже если бы не заболела. Когда дядя Арми умер, мой отец решил, что я возвращаюсь вместе с семьей, чтобы он мог подготовить меня к наследованию титула и имения. Если бы Хелен стала моей женой, если бы она выжила, я бы, наверное, сильнее сопротивлялся возвращению сюда. Но без нее, говоря откровенно, не было смысла оставаться в Пруссии.

И если бы у него получилось остаться там, Ванесса никогда бы не узнала его. Это было ужасно и эгоистично с ее стороны, но она не могла сожалеть о том, что Хелен умерла. Она только жалела, что эта женщина, по-видимому, унесла сердце ее мужа с собой в могилу.

Шеридан вздохнул.

– Но, как говорится, «если б да кабы». Она не стала моей женой, не приехала сюда и не жила здесь со мной, и этим все закончилось. – Он встретился взглядом с Ванессой. – Теперь это все в прошлом.

– Вряд ли. Судя по тому, как вы сжимаете бокал, я могу сказать, что далеко не все осталось в прошлом.

– Полагаю, вы желаете узнать подробности моего злополучного романа с Хелен. – Он уставился на бокал в своей руке. – Вы настаиваете на том, чтобы я рассказал все это.

Она потянулась и взяла его за свободную руку.

– Я настаиваю на том, чтобы знать, почему это удерживало вас от женитьбы. Почему вы не женились бы на мне, если бы нас не застали вместе в саду.

– Вы действительно заслуживаете знать это. – Он отпил вина, поставил бокал и мягко освободил свою руку из ее ладони.

С трудом сглотнув, она сложила руки на колени и попыталась не подать виду, что этот жест встревожил ее. Но ей нужно было узнать остальное, понять, с чем – или с кем – она имеет дело.

– Я ухаживал за Хелен весь берлинский сезон. – Он говорил ровным голосом, как будто старательно контролировал свои эмоции. – У нас с ней было мало общего. Но мы оба любили музыку, особенно Моцарта, выступление которого я видел, когда мне было девять.

– Моцарт писал чудесную музыку для танцев.

– О да. Конечно, к тому времени, когда Хелен узнала о нем, он уже лет десять как умер.

Ванессе показалось неразумным говорить, будто Хелен могла «любить» музыку Моцарта только потому, что ее любил Шеридан. Ей не хотелось, чтобы муж считал ее мелочной. Но она знала множество молодых дам, постоянно менявших свои предпочтения. Они делали это в угоду мужчине, которого хотели заполучить.

Он поставил свой бокал на стол между ними.

– В любом случае, мы обнаружили, что подходим друг другу по темпераменту, поскольку оба были довольно неразговорчивы по натуре. – На его челюсти задергался мускул. – Я сделал ей предложение, и она приняла его. Но ее семья хотела длительную помолвку, поэтому мы договорились подождать год до свадьбы.

– Целый год! – воскликнула она. – Это же очень долго.

Он криво усмехнулся.

– Значительно дольше, чем неделя, это точно.

– Правда. Хотя, если честно, мы с вами знаем друг друга полтора года. Это помолвлены мы были всего неделю.

Он странно посмотрел на нее, затем резко встал, чтобы подбросить дров в огонь.

– В любом случае, мне кажется, родителей Хелен беспокоило то, что как дипломат я могу увезти ее из Пруссии в другое место службы. Возможно, они были правы.

Вернувшись к столу, он снова пригубил вино.

– Как вы можете себе представить, никому из нас не хотелось так долго ждать, особенно Хелен, которая мечтала, чтобы мы сбежали. Я отказался, думая о том, какой ущерб это может принести моей дипломатической карьере. Я пожалел об этом решении, потому что к концу года она умерла.

– Должно быть, было ужасно для вас, – сказала Ванесса. – И конечно, для ее семьи.

Он кивнул, как бы подтверждая правдивость ее предположения.

– Когда ей стало хуже, она просила меня расторгнуть помолвку. Но это казалось… каким-то неправильным. В итоге мать убедила меня не посещать ее, боясь, что я заражусь этой болезнью.

– Но вы все равно посещали ее.

Он вздрогнул.

– Да, конечно. Откуда вы узнали?

– Потому что вы хороший человек, ответственный. А такой человек поступает именно так. – Она разгладила юбки. – Особенно влюбленный мужчина, который уже связал себя обязательствами с женщиной.

– И все же в конце меня там не было, – через силу произнес Шеридан. – Она умерла ночью в одиночестве в своей постели. А я…

– Чувствуете себя виноватым. – Жена снова взяла его за руку. – Но вы не должны. Многие люди умирают в одиночестве, ведь никто из нас не знает, когда наступит этот момент. – У нее перехватило дыхание. – Папа умер один. И, несмотря на все ужасные вещи, которые он совершил, я до сих пор жалею, что не была рядом с ним, чтобы попрощаться.

Он сжал ее руку.

– Теперь вы понимаете, почему я и моя семья считаем своим долгом раскрыть убийства наших отцов. Особенно моего, ведь он был отцом для всех нас. Он тоже умер в одиночестве, и рядом был только его убийца.

К ее горлу подступил комок. Становилось ясно, откуда такая настойчивость у братьев. Она вспомнила отца Шеридана, приятного человека, хоть и немного замкнутого. На самом деле, старший сын очень был на него похож.

Шеридан пристально смотрел на ее руку в своей руке.

– Рассказывая все это, я хочу предупредить: я потерял многих близких людей. Вы спрашивали, почему я предпочел бы оставаться холостяком, если бы мог. Правда в том… что я просто не могу снова проходить через такую боль.

– Вы ждете, что я тоже скоро умру, да? – съязвила она.

Его взгляд метнулся к ней.

– Никогда даже не шутите об этом. – Он поднял другую руку, чтобы погладить ее по щеке. – Утрата Хелен, а потом отца была весьма болезненной, и у меня нет никакого желания повторять этот опыт. Я предпочел бы такой брак, какой был у моих родителей, чем снова проходить через такие муки.

– Иными словами, вы не собираетесь позволить себе полюбить меня, а мне – увидеть вас настоящего.

Он напрягся, затем кивнул.

– А если наш брак станет больше похожим на тот, какой был у родителей Грея, или, еще хуже, на такой, какой был у моих родителей? Запретить себе любить – это не гарантия жизни, свободной от боли.

Отпустив ее руку, он откинулся на спинку стула.

– Но это устраняет основной источник боли, не так ли?

– Вы лишите себя одной из величайших радостей в жизни из-за решимости не испытывать боль, которую может принести любовь? Это как отказываться ездить верхом, потому что боишься упасть.

Шеридан бросил на нее тяжелый взгляд.

– Вы не можете понять. Вы никогда не теряли того, кто был центром вашего мира.

На это она не могла возразить. Это было правдой. Ванесса решила зайти с другой стороны.

– А когда у нас будут дети? Или у нас их не будет?

– Мне бы хотелось, да, – осторожно ответил он.

Она подалась вперед, устремив на него серьезный взгляд.

– Вы попытаетесь не любить и своих детей тоже, потому что не хотите страдать от боли, если кто-то из них уйдет раньше срока? Вы ведь знаете, родители иногда переживают своих детей.

Он встал из-за стола, его губы были сжаты в тонкую линию.

– Конечно, я буду любить наших детей.

– Только не их мать.

Он резко повернулся к ней, его глаза сверкали.

– А как же ваши чувства ко мне? Вы же влюблены в Джанкера. Разве это не помешает вам когда-нибудь полюбить меня?

«О, а он знает, как повернуть нож в ране». Ванесса встала, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Я никогда не говорила, что влюблена в мистера Джанкера.

– Вам и не надо было. Это было слишком очевидно, когда я увидел, как он целует вас, а вы не останавливаетесь.

Ей надо бы сказать ему, что ей плевать на мистера Джанкера. Что он никогда ее не интересовал. Но тогда Шеридан поймет, что единственным объектом ее привязанности всегда был он сам. И решит, что она манипулировала ситуацией, чтобы ему пришлось жениться на ней. И вдобавок она будет выглядеть жалкой дурочкой, жаждущей любви мужчины, который никогда не полюбит ее. Она слишком горда для этого.

– Говоря вашими словами, – глухо произнес Шеридан: – «Я хочу, чтобы вы сказали мне правду, не важно, насколько сильно, по-вашему, это может причинить мне боль». Вы действительно влюблены в Джанкера?

Любой ее ответ покажется ему неудовлетворительным. Пришло время ей повернуть разговор в русло, более приятное для них обоих.

Она подошла, обхватила его голову руками и крепко поцеловала в губы. Когда она отстранилась, то сказала:

– Я не хочу говорить о мистере Джанкере, или о Хелен, или даже об убийствах. – Она развязала его галстук и отбросила в сторону. – Я вообще не хочу говорить. – Затем потянула его сюртук, и он послушно сбросил его. – Может быть, это самое близкое к медовому месяцу, что у нас будет, и мы одни. – Она принялась расстегивать пуговицы на его жилете. – Я бы предпочла заняться чем-то гораздо более… приятным.

Взяв его руку, она положила ее себе на грудь. Шеридан, не отрываясь, смотрел на нее, словно не мог поверить, что она может быть такой дерзкой. Она и сама не могла в это поверить. Но как иначе отвлечь его от мыслей о мистере Джанкере, если не соблазнить? Она не совсем понимала, как к этому подступиться, но решила, что разберется по ходу дела.

Ванесса снова поцеловала его, на этот раз задержавшись на губах. Он застыл примерно на полсекунды. Затем сбросил с себя жилет и, обняв ее за талию, крепко притянул к себе для поцелуя, столь же страстного, сколь и восхитительного.

– Черт возьми, Ванесса, – прошептал он в ее губы. – С вами так… трудно.

Она очень на это надеялась. Ведь она никак не собиралась выходить замуж за святого, каким все его считали. Ей был нужен грешник, та его сторона, которую он показывал только ей. Грешный Шеридан был, по крайней мере, способен любить.

– Я думаю, – прошептала она в ответ, – что у вас вот тут что-то твердое. – И она положила руку на его брюки, как раз на то место, где образовалась чрезвычайно приятная выпуклость.

Со стоном он схватил ее руку и крепче прижал к свидетельству своего возбуждения.

Затем, двигая руку вверх-вниз, он начал прокладывать дорожку из поцелуев вниз по ее шее к глубокому вырезу лифа.

– Повернитесь, моя соблазнительница, – произнес он хриплым голосом, от которого по ее телу пробежала дрожь.

Она сделала, как он велел, и ее пульс участился в предвкушении.

Шеридан быстро расстегнул застежки ее платья, затем развязал корсет и стянул все это, оставив ее в сорочке и чулках. Когда он снова оказался перед ней, она развязала свою рубашку. Прежде чем Ванесса успела ее снять, он распахнул вырез и, ослабив завязки, потянул вниз, обнажая ее груди.

– Я никогда не устаю от них, – прорычал он.

Застигнув ее врасплох, он поднял ее на стол, затем подвинул свой стул так, чтобы можно было сидеть и наслаждаться ее грудью. Было нечто невероятно чувственное в том, как он сосал, лизал и дразнил ее соски, непринужденно сидя за столом.

– Мне нравится, как вы… лакомитесь мной, – сказала она с легким смешком, зарываясь пальцами в его шелковистые кудри.

– Мне нравится иметь вас на ужин, – прошептал он в ее грудь. – Ты приятно пахнешь. Ты вкусная. Ты вызываешь во мне такой… сильный… голод…

То, как хрипло он это произнес, вызвало у нее трепет.

– Вы… льстец.

Возможно, путь к сердцу мужчины и правда лежит через его желудок. Эта мысль заставила ее хихикнуть, и он остановился, чтобы посмотреть на нее, вопросительно приподняв бровь. Не желая объяснять, она сказала:

– Ну, когда же вы снимете их? – и потянула за пояс его брюк.

Он сразу же откинулся на спинку стула и сбросил сапоги.

– Потрогай себя, – сказал он.

– Ч-что? Где?

– Твои груди. Потрогай их. Ты никогда не трогала себя?

– Только когда купаюсь. А зачем?

Он застонал, вставая, чтобы расстегнуть брюки.

– Представь, будто ты купаешься. А еще лучше, представь, что я купаю тебя.

– О-о-о. – Почему одна только мысль об этом заставляла ее дрожать?

Чувствуя себя немного неловко, девушка начала растирать свою грудь. Это казалось очень неприличным, особенно учитывая, что он все еще был наполовину одет.

Но ненадолго. Пока она бесстыдно ласкала свою грудь через вырез сорочки, он продолжал раздеваться, пожирая ее взглядом.

– Вы – наслаждение для глаз мужчины, моя распутная жена.

Она осмотрела его обнаженную грудь с рельефными мышцами, затем его нижние брюки, или как там они называются.

– Так же, как и вы, мой распутный муж.

Только оставшись полностью обнаженным, он снова уселся перед ней. Раздвинув ее ноги, он хрипло произнес:

– И я уверен, что готов к десерту. – Он задрал ее рубашку ровно настолько, чтобы просунуть под нее голову. Затем поцеловал ее прямо в промежность, в то место, которое она и представить себе не могла, что кто-то захочет целовать. Когда она притянула его голову к себе, он начал поглаживать ее там языком. Сначала это было щекотно, но чем больше он ласкал ее языком, тем больше это возбуждало ее и без того обостренные чувства. И это было… чудесно. Он заставил ее трепетать.

«О небо. Как изумительно! Этот мужчина – мастер в искусстве любви».

Пока она извивалась под прикосновениями его языка, его большие пальцы выводили круги на внутренней стороне ее бедер, которые внезапно стали очень чувствительными.

– Это… кажется очень… порочным, – выдавила она.

Он остановился ровно настолько, чтобы спросить с едва заметной улыбкой:

– Тебе не нравится быть порочной?

– С вами? Нет.

– Хорошо, – выдавил он и снова принялся дразнить ее там, внизу, губами, языком и зубами, пока ей не показалось, что она вот-вот взорвется.

– Шеридан… я хочу… я хочу…

– Чего ты хочешь, моя порочная жена?

– Вас… во мне…

Он еще немного помучил ее своим ловким языком, а затем спросил:

– Ты уверена, что хочешь именно этого?

– О да… пожалуйста…

– Очень хорошо, – сказал он и вытер рот ее сорочкой.

Затем стащил ее со стола и усадил на себя, так что она оказалась верхом на нем, а ее колени встали по обе стороны его узких бедер на сиденье широкого стула.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Если хочешь, чтобы я был внутри тебя, тогда садись на меня верхом.

Она заморгала, сначала не понимая. Потом ее осенило. Он хотел сделать то, что они делали прошлой ночью, только наоборот. Как это… интригующе.

И, таким образом, вся эта мужская красота окажется перед ней, когда она «оседлает» его.

– Ну? – спросил он, приподняв одну бровь, и ухмыльнулся.

– Похоже, это может мне понравиться.

– Может? Я позабочусь о том, чтобы тебе понравилось. – Он схватил подол ее сорочки, которая уже была задрана на бедрах. – Но сначала давай избавимся вот от этого. – И быстрым движением рук снял с нее сорочку. – Так лучше, – сказал он, и глаза его заблестели.

– Вам нравится видеть меня обнаженной, не так ли? – спросила она, слегка гордясь собой.

– На тебе еще остались чулки.

– Мне снять и их тоже?

– О боже, нет! – Он провел руками по ее бедрам вверх, к подвязкам. – Ты мне нравишься в чулках.

– Значит, вам нравится видеть меня почти обнаженной, – поддразнила она. – В жемчугах. Или в чулках.

– О да. – Он уставился на ее грудь. – Очень нравится.

– А мне нравится видеть вас… подо мной.

– Колдунья, – сказал он и улыбнулся. – Теперь пришло время тебе увидеть меня, ощутить меня… внутри себя.

Шеридан никогда не представлял себе такой эротичной картины, как Ванесса, сидящая на нем верхом обнаженная, в одних чулках, это делало образ еще более эротичным. А еще оказалось, что его герцогиня быстро учится. Все, что ему потребовалось, это дать ей несколько указаний и направить ее вниз по его твердому члену, чтобы она окутала его своим чистым восхитительным жаром.

«Боже, помоги!» Он мог бы умереть счастливым с ней вот так, на нем, вокруг него. Наполняя его чувства ее восхитительным вкусом, мускусным ароматом и нежными, как у лани, глазами, удивленными тем, что она узнала что-то новое о любовных играх.

– Теперь ты должна… двигаться, моя распутная богиня, – с трудом выдавил он. – Вверх и вниз. Так же, как я двигался в тебе… прошлой ночью.

– О-о. Конечно, – сказала она, учащенно дыша. – Логично.

Ванесса выполнила его просьбу, и он чуть не взорвался прямо здесь и сейчас. Она была как горячий атлас, извергающий пламя, заставляющий его пылать. Он обхватил ладонями ее полные груди – ему действительно нравилось, какой пышногрудой она была – и вошел в нее. Теперь ему не терпелось, чтобы она стала двигаться быстрее.

Казалось, она не поняла намека. Но когда он увидел дразнящую улыбку на ее губах, то понял, что она замедляется нарочно, чтобы помучить его.

– Тебе… очень нравится это… да, шалунья? – прохрипел он.

– Немного. – Извиваясь на нем, она улыбнулась еще шире. – В основном, я… пытаюсь понять… что нравится вам.

– Мне нравится быстрее, – прорычал он. Вот что он получил за то, что позволил ей задавать темп.

Она гортанно засмеялась и ускорила ритм. Покачиваясь и извиваясь, она скакала на нем, как на породистом жеребце, и, казалось, искала наилучший способ доставить удовольствие себе и разжечь его страсть. Шеридан позволял ей получать все, что она хотела, ведь он желал того же, что и она.

Ванесса явно получала удовольствие от близости, и это обрадовало герцога. Ему говорили, что многие респектабельные дамы холодны. Но она была прирожденной распутницей, которая медленно сводила его с ума.

– О, Шеридан, – прошептала она, проводя руками по его груди и лаская большими пальцами его соски, давая почувствовать, каково это, когда он делает это с ней… или она делает это сама с собой.

Воспоминание о том, как она выглядела, когда ласкала себя, распалило его еще сильнее. Теперь она двигалась на его члене быстрее, и его бедра стали двигаться в унисон, с силой вдавливаясь в нее, когда он схватил ее за руки и устремился к собственному высвобождению.

– Ах… моя милая герцогиня… теперь ты моя… всегда. Моя.

– Ваша… – выдохнула она. – Навсегда.

Эти слова были клятвой. Они должны были бы встревожить его. Но вместо этого они пробудили в нем яростное чувство собственника, когда он приблизился к своему освобождению. Он почувствовал, как она сжимается вокруг его члена, за секунду до того, как она издала нечленораздельный крик, и он взорвался внутри нее.

Когда она упала на него, его семя все еще изливалось в нее, а масса ее кудрей рассыпалась по нему, он произнес свою собственную клятву:

– Ты моя. Под одеялом. Над одеялом. Везде.

– Да. – Она уткнулась носом в его шею. – О да, мой дорогой.

Позже, уже отнеся ее в постель, он понял, что она так и не ответила на вопрос о Джанкере. Вместо этого она попыталась – и весьма успешно – соблазнить его. Обнимая свою все еще обнаженную и уже спящую жену, он задумался: вспоминала ли она о Джанкере, когда занималась любовью с ним.

«Боже, а если да?» Что, если Джанкер владеет ее сердцем, в то время как Шеридан владеет только ее телом? Он должен это знать. Но повторный вопрос о Джанкере, скорее всего, ни к чему не приведет. Она уже однажды уклонилась от ответа на вопрос о своих чувствах к этому ублюдку. Да и он не имел права спрашивать ее об этом, когда воспоминания о Хелен все еще преследовали его.

Или, скорее, воспоминание о боли от ее потери. Спустя шесть лет он едва ли помнил саму Хелен. Это его беспокоило. Разве женщина, в которую он когда-то был влюблен, не должна была занять больше места в его сердце, нежели это слабое эхо ее присутствия?

«Ради всего святого, да моя собственная мать превозносила отца Торна!» Ее прежняя любовь всегда стояла между ней и отцом Шеридана. Родители никогда не любили друг друга, у них даже не было шанса на взаимную любовь… потому что мать продолжала цепляться за воспоминания о мужчине, замужем за которым была всего год. И это не изменилось даже спустя двадцать девять лет.

А Шеридан не смог оплакивать Хелен даже каких-то шесть с небольшим лет.

«Вы лишите себя одной из величайших радостей в жизни из-за решимости не испытывать боль, которую может принести любовь? Это как отказываться ездить верхом, потому что боишься упасть».

Он откинулся на спину и уставился в потолок. «Как могло у Ванессы хватить наглости высказывать свое мнение о любви, если она сама меня не любит? Она совершенно точно не говорила, что любит. Неужели она действительно ждала от меня такого шага, когда сама его не делала?»

«Если только она уже не призналась Джанкеру… Тогда придется придумать способ разорвать эту связь. Я не желаю, чтобы мне наставлял рога – даже мысленно – этот… высокомерный засранец».

Завтра, как только они доберутся до Лондона, он найдет Джанкера и точно выяснит, что было между фальшивым драматургом и Ванессой. Потому что Ванесса теперь принадлежит ему. Когда он говорил об этом, он говорил это совершенно серьезно. И никакой чертов поэт не сможет отнять ее у него.

Дав себе это обещание, Шеридан смог наконец погрузиться в сон.