В начале лета 1994 года ассистентка сообщила Йоко, что звонила женщина, назвавшаяся ее родственницей. Она отказалась назвать свое имя, но оставила номер телефона. Первой мыслью Йоко было, что это могла быть Кёко, но она понимала, что, скорее всего, это очередная самозванка.

Йоко набрала номер, затаив дыхание. «Я боялась надеяться, но все же надеялась», – призналась она позже.

И тогда в трубке раздался голос: «Мама? Это Кёко».

Йоко сразу поняла – это действительно ее дочь.

То немногое, что Йоко знала о жизни Кёко с момента ее исчезновения, она узнала из статьи в People о Тони. Ей были известны лишь общие черты: Кёко сбежала из культа, в котором ее растили, и ее жизнь после последней встречи с матерью была полна потрясений.

В те годы, когда Кёко жила с обоими родителями, Йоко была поглощена работой, а ее отношения с Тони были непростыми. «Я помню, что они много раз расставались, – вспоминала Кёко. – Вокруг них царил настоящий хаос». Еще больше неразберихи возникло, когда ее мать сошлась с Джоном. Кёко чувствовала себя подавленной из-за того, что творилось вокруг Джона. Поездки в машине с ними обоими означали «быть окруженной орущей толпой. Для ребенка это было страшно». Она помнила, как ее тайком выводили через черный ход из студии после урока танцев, чтобы избежать фанатов и папарацци у входа.

Были и хорошие времена – в поместье Титтенхерст и в Лондоне, но ее мать и Джон в основном были заняты друг другом и работой. Кёко часто оставалась на попечении ассистентов и друзей. В их окружении повсюду были наркотики. Режим? Питание? Никто не обращал внимания. Ей было неуютно во время «постельной акции», потому что люди кричали на Йоко и Джона. В студиях звукозаписи ей было скучно. А постоянные переходы от одного родителя к другому ее путали. Когда Йоко и Тони оказывались в одной комнате, их встречи нередко заканчивались ссорами.

Кёко дважды похищали родители: Йоко на Майорке и Тони в Хьюстоне. После этого она с отцом скрывалась. Иногда ей хотелось позвонить матери, но поскольку суд Техаса присудил опеку Йоко, а Тони не отдал дочь, на него был выдан ордер на арест. «Я хотела общаться с мамой, но не хотела, чтобы моего папу посадили в тюрьму», – вспоминала она.

До того как Тони исчез вместе с Кёко, он воспитывал ее в ряде коммун. Недолгое время они жили в культе, связанном с НЛО, затем перебрались в общину, управляемую гуру.

Примерно во время слушаний об опеке в Хьюстоне Тони обратился в веру. Нарушив судебное постановление, он уехал с Кёко и нашел прибежище в церкви. Кёко было восемь, когда ее отец присоединился к «Церкви Живого Слова», также известной как «Прогулка». Тони и его вторая жена Мелинда растили Кёко в общинах «Прогулки» в Айове и Южной Калифорнии. Когда у Тони и Мелинды начались разногласия, лидер культа разлучил их и передал Кёко на попечение мачехи. Вне церкви она почти не видела отца больше года, за который Тони разочаровался в главе секты и начал планировать побег.

Лидер культа начал подозревать Тони и распорядился, чтобы Кёко водили в школу и обратно под присмотром. Она посещала среднюю школу Уолтера Рида в Северном Голливуде под вымышленным именем. Тони боялся, что секта намеренно отнимет у него дочь, чтобы помешать ему уйти.

«Он буквально похитил меня, – вспоминала Кёко. – Я сидела на газоне у школы, ожидая, когда за мной придут из общины. Вдруг подъехал отец, взял меня за руку и буквально затащил в машину». Это было ее третье похищение.

Тони отвез Кёко к Маргарет Сингер – известному психологу, специализировавшемуся на депрограммировании жертв сект (среди ее пациентов была Пэтти Хёрст). «Тогда мне особенно запомнились ее слова о разнице между обычной церковью и сектой. Она сказала: „Ты была в секте. Но быть христианкой – это нормально“».

Кёко объяснила: «Христианство помогло мне справиться с чувством отверженности, которое я испытывала из-за семьи. Я думала: „Что бы ни случилось в мире, Иисус говорит, что я важна, что я ценна. Он считает, что мое рождение – это благо“».

После этого Тони часто переезжал. Сначала он поселил Кёко в другой христианской коммуне – в Беркли, затем они перебрались в Эшленд (Орегон), а позже – в Швейцарию. Когда Тони вернулся в США, чтобы снять разоблачительный документальный фильм о «Прогулке», он предложил Кёко помочь за плату. Она согласилась, планируя накопить на колледж. Учеба казалась ей способом обрести независимость, снова связаться с матерью «и не чувствовать себя обузой, как в детстве, когда они с отцом спорили, кто будет обо мне заботиться». После колледжа Кёко хотела найти работу и обеспечивать себя сама, чтобы никто не мог обвинить ее в корысти.

Однажды она попыталась связаться с матерью. Тони разрешил Кёко позвонить Йоко на Рождество. Шон вспомнил этот момент. «Я услышал, как люди кричат: „Кёко на проводе, Кёко звонит!“ Я вбежал в комнату, чтобы послушать разговор матери с сестрой. Слышно было только мамины реплики: „М-м-да…“, „Понятно…“, „Это интересно…“ Потом она спросила: „Так где же ты?“ – и вдруг раздались гудки. Уверен, это Тони бросил трубку. А у мамы на глазах выступили слезы».

В 1980 году Кёко и Тони путешествовали по Америке в фургоне, собирая материалы для документального фильма. Они были в Иллинойсе, когда узнали об убийстве Джона. Семнадцатилетняя Кёко была потрясена. Они думали позвонить Йоко, но девушка боялась, что звонок от Тони только растревожит мать. «Я не доверяла ему – вдруг он снова начнет ссору? Казалось, это худший момент для их контакта». Вместо звонка они отправили телеграмму с соболезнованиями.

В 18 лет Кёко поступила в колледж Уитон в Иллинойсе, где изучала английскую литературу. Позже она получила степень магистра образования в колледже Колорадо и стала школьной учительницей.

В 28 лет Кёко вышла замуж. Она хотела иметь детей. Желание стать матерью побудило ее обратиться к собственной матери. «Мне было невыносимо думать, что она не знает, где я. К тому времени я шесть лет проработала в государственной школе, помогала в приютах для бездомных и для людей, попавших в трудную жизненную ситуацию. Видя, как важно матерям оставаться рядом с детьми, я сочувствовала своей маме».

Она все еще боялась, что Йоко (точнее, ее адвокаты) арестуют Тони, если найдут его через нее. Но муж успокоил ее: «Твоя мама не собирается добиваться ареста твоего отца. Ты можешь смело связаться с ней».

И тогда она позвонила.

Во время того долгожданного телефонного разговора Йоко сказала Кёко, что та проявила настоящее мужество, позвонив после стольких лет. Она заверила дочь, что не стала бы добиваться ареста Тони, и выразила сожаление обо всех трудностях, через которые пришлось пройти Кёко. Затем Йоко пригласила ее приехать в Нью-Йорк.

«У меня по телу побежали мурашки, – призналась мне позже Йоко. – Я повесила трубку, и, кажется, у меня перехватило дыхание, а потом я заплакала».

Йоко, Шон и Сэм встретили Кёко и ее мужа в нью-йоркском аэропорту. «Я никогда не забуду, как она сошла с трапа, – вспоминал Шон. – Я сразу узнал ее. Мы обнялись».

«Дома нас ждали долгие разговоры по душам и слезы. Это было волнующе и прекрасно», – продолжал Шон. На Четвертое июля они поехали на ферму в северной части штата. Сначала всем было немного неловко, но Йоко и Кёко были рады воссоединению, они испытывали радость и облегчение. Однако предстояло столкнуться с годами накопленной боли. Обе страдали. Кёко не знала, сможет ли мать простить ей столь долгое молчание. Она боялась, что ущерб был непоправим, но Йоко дала понять, что это не так. Она сказала, что понимает дочь. И если Кёко мучилась чувством вины за страдания матери, то Йоко – за мучения дочери.

С годами Кёко стала лучше понимать причины, по которым Йоко не хотела ребенка и не могла ее воспитывать. «Я осознала, что мать испытывала жуткую тревогу, боясь оказаться плохой матерью, – говорила Кёко. – Теперь я вижу: она поручала заботу обо мне другим не только из-за занятости, но и из-за неуверенности в себе. Ей казалось, что почти любой справится с этим лучше, и это печально».

Кёко радовалась новой связи с матерью. Она говорила: «Мое детство прошло в борьбе. Но теперь я счастлива, что мама снова часть моей жизни. Думаю, она чувствует то же самое».

И это было правдой.

Йоко не хотела ребенка – не чувствовала себя готовой, – но полюбила Кёко. Потеря дочери стала для нее еще одной травмой. Как заметил друг Йоко Джон Хендрикс, «с возвращением Кёко Йоко впервые за все годы после убийства Джона снова обрела целостность».