После альбома Starpeace и плохих продаж билетов на тур в 1985–1986 годах Йоко отошла от создания новой музыки, сосредоточившись на искусстве, бизнесе и проектах, призванных сохранить память о Джоне. Однако успех Onobox и поддержка Шона вдохновили ее вернуться к созданию новых музыкальных произведений. «Я хотел, чтобы она делала музыку в духе первой Plastic Ono Band – моего любимого ее альбома», – объяснял Шон. Он понимал, что стиль Йоко не был массовым, но «ее вокальная техника казалась мне настолько первобытной, выразительной и прекрасной, что это трогало до глубины души – сложно даже описать. Может, потому, что это голос моей матери, но я обожаю тот альбом. Мне хотелось снова услышать ее пронзительное пение».

Как отмечала Ким Гордон, «Шон стал для нее мостом во внешний мир».

Неудивительно, что сын Йоко и Джона стал музыкантом. Когда Шону было пять лет, мать включила его вокал в альбом Season of Glass. Он также участвовал в записи других ее работ – It’s Alright и Starpeace. К подростковому возрасту Шон виртуозно играл на гитаре, освоил фортепиано и другие инструменты, а его голос поразительно напоминал отцовский. Турстон Мур из Sonic Youth называл его «безумно одаренным»: «Быть „сыном кого-то“ – это клеймо, но он стал выдающимся артистом сам по себе».

В дальнейшем Шон сотрудничал с множеством музыкантов, включая Ленни Кравица, Адама Яуха из Beastie Boys и Леса Клэпула. Он выпустил несколько успешных сольных альбомов, продюсировал работы самых разных исполнителей, играл в собственных и чужих группах, а также в разных составах группы Plastic Ono.

Поначалу музыка была для Шона способом почувствовать связь с отцом, но в итоге она сблизила его и с матерью.

После окончания школы Le Rosey Шон завершил среднее образование в школе Далтона в Нью-Йорке, затем переехал в особняк из коричневого камня в Гринвич-Виллидж. Он проучился три семестра в Колумбийском университете, изучая антропологию, но основное внимание уделял своей страсти – игре в собственных группах и коллективах друзей. Раз или два в неделю он приходил в «Дакоту» на ужин с матерью.

Иногда во время их разговоров Шон брал одну из гитар отца и начинал перебирать струны. Йоко подхватывала мелодию и начинала петь – так рождались импровизированные джем-сейшны. Однажды, услышав особенно удачный пассаж, она воодушевилась и предложила перенести репетицию в Белую комнату. Там она села за рояль, и они продолжили играть вместе. «Это был язык, на котором мы с мамой могли говорить, – вспоминал Шон. – Было время, когда мне хотелось, чтобы у меня была обычная мать, менее погруженная в собственное творчество и более внимательная ко мне. Но повзрослев, я понял, как мне повезло».

Он предложил записать новый альбом – возвращение к свободной форме музыки Yoko Ono/Plastic Ono Band. «Я все время говорил: „Тебе стоит снова записать что-нибудь в этом безумно-панковском духе“. Ей понравилась идея, и мы воплотили ее… Это было невероятно круто», – рассказывал Шон.

Как и его отец, Шон стал одним из главных поклонников и пропагандистов творчества Йоко: «Ее вокал для меня сродни тому, как Джими Хендрикс играет с обратной связью и становится по-настоящему открытым, проникновенным, выходит за рамки песни и начинает издавать эмоциональные, выразительные гортанные звуки. Именно так она и поет. Я чувствую ее музыку на физическом уровне. Она меня потрясает».

Вместе они создали Rising – феноменальный альбом, выпущенный 7 ноября 1995 года. Прошло десять лет со времен Starpeace. Группа Шона IMA аккомпанировала Йоко в записи, а сам он выступил в роли гитариста и музыкального директора как для альбома, так и для последовавшего тура.

Играть с Йоко означало выступать вместе с выдающимися музыкантами. «Я осознал это лишь позже, – признавался Шон. – Взгляните, с кем она работала! На ее первом альбоме на барабанах играл Ринго! Посмотрите, кто участвовал в записи Fly и Approximately Infinite Universe! Фил Спектор был сопродюсером It’s Alright. У нее были лучшие звукоинженеры и продюсеры на планете. Она сотрудничала с барабанщиком Джимом Келтнером и Берни Уореллом из Funkadelic – величайшим клавишником всех времен. А теперь она разрешает мне, своему сыну-подростку, играть и гастролировать с ней. Немногие на ее месте поступили бы так. Для нее это был огромный риск. Мне просто повезло, что я получил такую возможность».

Йоко тоже считала, что ей повезло: «Я чувствовала, что Шон поддерживает меня так же, как Джон. Не было глупых вопросов вроде: „Почему ты кричишь, Йоко?“» Действительно, как-то раз Шон сказал: «Я, по сути, эксперт по музыке Йоко Оно. Поэтому в студии, если она просила сделать гитарную партию более похожей на океанский крикет, я сразу понимал, что она имеет в виду».

Рецензируя Rising в Rolling Stone, Дэвид Фрике отметил удивительную гармонию между матерью и сыном: «Шон Леннон – самый чуткий соавтор Оно со времен гибели его отца». Он назвал альбом «песенным циклом об умирающих и тех, кто остается, – а Йоко знает об этом не понаслышке».

Работа над Rising оказалась настолько вдохновляющей, что Йоко снова отправилась в тур. Она, Шон и IMA дали концерты в Европе, Японии и США. Во многих городах билеты были распроданы полностью.

Во время концерта в рамках тура «Rising» в Сан-Франциско в 1996 году стало очевидно, насколько сблизились Йоко и Шон. Они подолгу гуляли по окутанному туманом городу, смеялись вместе и заканчивали фразы друг друга.

На сцене Great American Music Hall Шон отдал дань уважения матери, подражая ее манере петь в микрофон – сначала робко, затем все громче и увереннее. Зал взорвался овациями. Йоко с улыбкой смотрела на сына. Альбом, который они создали вместе, выражал не только боль, но и надежду. Заглавный трек «Rising» говорил о том, как построить жизнь из пепла, восстановить осколки – не в одиночку, а вместе. «Наберитесь мужества, наберитесь ярости, мы поднимаемся».

Йоко явно ощущала ту силу, о которой пела в «Rising».

«Наконец-то все стало немного лучше», – сказала она мне. А затем повторила свое привычное троекратное «Спасибо, спасибо, спасибо» – выражение благодарности вселенной.

Параллельно с новой музыкой Йоко создавала и новые произведения искусства. В 1997 году она представила работу, которая впоследствии выставлялась в галереях и музеях по всему миру. Она посвящалась мужчинам в ее жизни. Все началось с ее отношений с отцом, но Йоко ощущала груз осуждения, обесценивания и попыток контроля со стороны многих других мужчин. Угнетение женщин мужчинами было темой многих ее песен, фильмов, текстов и арт-объектов. Инсталляция «Вертикальная память» состояла из 21 фотографии, выстроенных вдоль стен галереи. На каждом снимке – размытое мужское лицо. Йоко нашла фотографии Джона, Шона и своего отца, сделанные в одном ракурсе, и объединила их. Каждое изображение сопровождалось кратким текстом о мужчинах, встреченных ею на жизненном пути, – от врача, принявшего ее роды, до «проводника», который, как она представляла, будет рядом в момент ее смерти. Там же присутствовали и другие мужчины. Среди них был отец: «Мне было два с половиной года, когда я прибыла в Сан-Франциско на лайнере, чтобы впервые его увидеть. Он поднялся на борт, поцеловал мать, а затем взглянул на меня, смотревшую на него снизу вверх».

Был и доктор из детства, к которому она попала во время эвакуации семьи в сельскую местность, тот самый, который издевался над ней. «Он велел мне закрыть глаза, пока осматривал. Мне было очень неловко. Внезапно теплые влажные губы прижались к моим. Я оцепенела».

Были и другие врачи, в том числе один, у которого «не хватало одного зуба и от которого пахло алкоголем. Он удалил мне аппендикс». Еще один «психиатр, заявивший, что моя проблема в отсутствии свиданий».

Некоторые образы Йоко объединила. «Доктор VII сделал несколько абортов». «Доктор VIII принимал роды, когда на свет появились мои сын и дочь».

Далее шли художники и священник: «Его вызвали для совершения последнего обряда. Он предложил мне исповедаться. Я отказалась».

Финальный текст под изображением «Проводника» гласил: «Я увидела темный проем в форме арки. Мое тело медленно скользило внутрь. „Похоже на арку, через которую я появилась при рождении“, – подумала я. „Куда ты меня ведешь?“ – спросила я. Мужчина молча смотрел на меня, пока я лежала. Все казалось до боли знакомым. Какой процент жизни я провела, покорно принимая все? Это был последний вопрос в моем сознании».

Йоко продолжала создавать новые произведения искусства, часть которых была представлена год спустя на двух выставках, открывшихся 24 апреля 1998 года: в нью-йоркской галерее Deitch Projects и галерее André Emmerich. В пространстве Emmerich экспонировалась «En Trance» – то, что куратор Джеффри Дейч назвал «сжатой ретроспективой». Здесь были работы 1960‐х годов, включая инсталляцию «Вертикальная память», размещенную вдоль стены. Посетители видели «Играй на доверии» и «Картина на потолке (Да)», а также отдельный зал, посвященный ее хрупким точечным рисункам (с 1994 года Йоко создала сотни таких «автоматических» работ механическим карандашом: «Точки складывались в массу, из которой возникали фигуры», – объясняла она).

«Работа с Йоко непохожа на сотрудничество с другими художниками, – отмечал Дейч. – Она не просто выбирает десять картин, а мы их развешиваем. Она создает gesamtkunstwerk – целостную концепцию погружения в искусство».

Параллельно с «En Trance» в галерее Deitch Projects в Сохо открылась инсталляция «Ex It». Посетители входили в просторное помещение, похожее на пещеру, и видели сто деревянных гробов, из которых прорастали деревья. «Это была пугающая атмосфера, драматично соединяющая видения смерти и возрождения», – говорил Дейч.

Он описывал «Ex It» как «один из самых глубоких художественных опытов, через которые можно пройти в жизни. Фотографии не передают этого. Люди заходят, и на глаза у них наворачиваются слезы. Это вызывает сильнейшие эмоциональные реакции».

Однако, несмотря на мощь и глубину этих выставок и ряд положительных отзывов, мир искусства по-прежнему смотрел на нее с предубеждением. «Она была знаменитостью, связанной с Джоном Ленноном, и к ней нельзя было относиться всерьез – таково было общее отношение, – объяснял Джеффри Дейч. – Даже если бы не было Джона, в середине 90‐х играли роль и другие факторы. Женщин не воспринимали серьезно. Азиатских женщин – тем более. Американские, немецкие и британские мужчины определяли мир искусства». Галеристка Мэри Бун, также выставлявшая работы Йоко в 1990‐х, добавляла: «Как женщину, ее не просто игнорировали – ее демонизировали».

Тем не менее эти выставки, наряду с ретроспективой в Уитни, стали катализатором переосмысления творческого наследия Йоко.

Следующая выставка сделала для репутации Йоко в международном художественном мире больше, чем все предыдущее. Жизнь и творчество Йоко стали предметом пристального внимания куратора Александры Манро, которая включила ее в новаторскую групповую выставку о послевоенном японском авангарде в Художественном музее Йокогамы в 1994 году, а затем предложила организовать масштабную ретроспективу – первую всеобъемлющую выставку работ Йоко. В итоге экспозиция была представлена в галерее Японского общества в Нью-Йорке, когда Манро стала ее директором.

Манро считала, что вклад Йоко как пионера концептуального искусства так и не получил признания. Она отмечала, что Йоко не была признана как одна из первых художниц, разработавших «ультраконцептуальное или дематериализованное искусство». Вместо этого слава досталась белым мужчинам: Джозефу Кошуту, Генри Флинту, Джону Балдессари, Лоуренсу Вайнеру и Сэлу Левитту. «Это упущение типично для сексизма, с которым Йоко сталкивалась на протяжении всей жизни».

В 1971 году, когда выставка «This Is Not Here» открылась в Художественном музее Эверсон в Сиракузах, толпы привлекали не работы Йоко, а слухи о воссоединении The Beatles. Выставку практически проигнорировали. Экспозиция в Уитни – «Йоко Оно: предметы, фильмы» – и недавние выставки в галереях Дейча, Эммериха и других получили сдержанно-положительные отзывы. Однако ретроспектива, которую Манро организовала в Японском обществе, заставила «художественный мир взглянуть на ее творчество заново и переосмыслить его», как сказал Дейч. Выставка под названием «Да, Йоко Оно» включала работы Йоко с конца 1950‐х по 2000 год. Те, кто прежде игнорировал или отвергал ее искусство, наконец обратили на него внимание. Более 150 экспонатов в «Да, Йоко Оно» наглядно продемонстрировали, насколько новаторской и влиятельной она была.

С помощью друга Йоко, куратора Джона Хендрикса, и Карлы Меррифилд, архивиста ее фотоколлекции, Манро совместно с Йоко создала выставку, включившую партитуры, инструктивные картины, объекты, кино- и видеоматериалы, политические и рекламные работы, музыку, скульптуры и инсталляции. Неизбежно в экспозиции оказались включены произведения, требующие участия зрителей. Например, посетители могли добавить свои желания к «Дереву желаний» – инсталляции, которая позже появлялась на многих ее выставках. Людям предлагалось написать желание на тонкой бумаге и привязать его к ветке. («В детстве в Японии, – говорила Йоко, – я часто ходила в храм, писала желание на бумажке и повязывала ее на дерево. Дворы храмов были усыпаны этими белыми узелками, издали похожими на цветы».) Также гости могли играть в шахматы с полностью белыми фигурами («Играй на доверии»), пройти «Лабиринт» из оргстекла, созданный еще в 1971 году. В центре лабиринта их ждали зеркальные панели, скрывавшие… туалет. Манро вспоминала, что самым популярным экспонатом стал телефон, установленный на стене галереи. Время от времени он звонил, и посетитель, поднявший трубку, слышал голос Йоко. Она разговаривала с тем, кто отвечал.

Выставка открылась 18 октября 2000 года торжественным приемом в галерее Японского общества и получила восторженные отзывы критиков. Артур Данто, художественный критик из The Nation, писал: «Йоко Оно действительно одна из самых оригинальных художниц последних 50 лет. Ее слава почти не позволяла разглядеть ее саму. Когда она создавала искусство, за которое муж восхищался и любил ее, требовалось исключительно развитое авангардное восприятие, чтобы увидеть в нем нечто большее, чем эфемерность. Выставка в галерее Японского общества дает терпеливым и обладающим воображением зрителям возможность осознать масштаб ее достижений – там, где им и положено быть: в нашем сознании. Это искусство столь же полезное, сколь и требовательное».

После закрытия в галерее Японского общества выставка «Да, Йоко Оно» отправилась в музеи современного искусства других городов, включая Walker Art Center в Миннеаполисе, Музей современного искусства Сан-Франциско и музеи в нескольких городах Японии.

Йоко, как всегда путешествовавшая в окружении ассистентов, охраны, массажистки, различных друзей и членов семьи (и большого количества багажа, в том числе чемодана только для солнцезащитных очков и еще одного – для шляп), посещала открытия выставок и светские приемы. Она участвовала в вопросах и ответах, в публичных дискуссиях в музеях. Йоко также устраивала перформансы – например, разбивала вазу и раздавала осколки зрителям, говоря, что через десять лет они встретятся вновь, чтобы собрать ее обратно.

«За ней всегда тянулась репутация сложного человека, но теперь она будто специально старалась быть щедрой и открытой, – заметила Кёко. – Она поняла, что должна объясниться». Йоко давала интервью одно за другим. Даже последовала совету фотографа Боба Груэна – стала чаще улыбаться на фото.

Поклонники дежурили в холлах отелей, и она терпеливо раздавала автографы и позировала для снимков. Она наслаждалась вниманием и признанием. Это был триумф. Оправдание.

Йоко наслаждалась успехом выставки в Японском обществе, но каждый день продолжала жить с тенью смерти Джона и – как бы она ни сопротивлялась – с обстоятельствами, при которых она произошла.

Ей было невыносимо думать об убийце Джона, не то что говорить о нем. Когда журналисты спрашивали о нем, она обычно отвечала, что предпочитает думать о жизни Джона, а не о его смерти.

Но в тот год Йоко столкнулась с новой тяжелой проблемой. В 1981 году Марк Дэвид Чепмен был приговорен к сроку от 20 лет до пожизненного заключения. Теперь, отбыв 20 лет, он мог подать прошение об условно-досрочном освобождении. Йоко долго размышляла, что написать в письме для комиссии по условно-досрочному освобождению. Она зачитывала строки вслух Сэму и друзьям. Ее адвокат проверял черновики. Она сказала, что это самое трудное письмо в ее жизни.

«Это мой ответ на ходатайство об условно-досрочном освобождении, поданное Марком Дэвидом Чепменом, далее именуемым „подсудимый“, – написала она. Она не хотела печатать его имя. – Мне непросто писать это письмо, поскольку мне до сих пор больно вспоминать о той ночи и излагать свои мысли логично».

Она рассказала о том, кем был Джон и во что он верил. Затем перешла к личному: «Для меня он был второй половиной неба. Мы любили друг друга до последнего мгновения с пылом самых страстных влюбленных».

Она говорила о том, что потеряли Шон и Джулиан, что потерял весь мир. И выражала боль, которую испытывала, рассказывая, как пыталась с ней справиться.

Йоко боялась, что, если Чепмена освободят, это вернет «кошмар, хаос и смятение», которые она и другие пережили после убийства. Она завершила письмо словами: «Насилие порождает насилие. Если это вообще возможно, я бы не хотела создавать ситуацию, которая может принести в мир еще больше безумия и трагедии».

Чепмену отказали в условно-досрочном освобождении – и на момент написания этих строк ему каждый раз отказывали в ходатайствах. Однажды Йоко спросили, верит ли она в прощение. Собеседник отметил, что папа Иоанн Павел II посетил в тюрьме человека, который пытался его убить, и сказал, что простил его. Йоко ответила: «Я не папа римский».