Альбом It’s Alright (I See Rainbows) вышел в декабре. Как всегда, Йоко тщательно проработала каждый аспект записи. После создания основных треков она добавила перкуссию со всего мира, синтезированные виолончели и духовые, а также звуки детских лазерных пистолетов и океана. Она создавала, по ее словам, «позитивную молитву». Это послание о движении вперед. Она пела: «Я знаю, все будет хорошо». Альбом получил высокие оценки от многих критиков. Вместе с Season of Glass и «Thin Ice» он стал своеобразным оправданием ее творчества.

Положительные отзывы согревали сердце, но интервью Йоко для продвижения альбома вызвали некоторое смятение в ее ближнем кругу – она ни разу не упомянула Сэма Хавадтоя. Для публики она оставалась одинокой, хотя на самом деле у нее был новый роман. Сэм был неотъемлемой частью ее жизни. Она полагалась на него в делах, а на публике он служил ей щитом, отгораживая от папарацци и назойливых поклонников. «У нас была полноценная совместная жизнь, но для мира я не существовал, – говорил Сэм. – Существовал только Джон».

В каком-то смысле его устраивало оставаться в тени. «Я всегда ненавидел – и до сих пор ненавижу – жизнь знаменитостей, – признавался он. – Так что это был идеальный вариант: я мог оставаться бизнесменом на заднем плане, заниматься своими делами, добиваться успеха и гордиться этим, не оказываясь в центре внимания. Так что для меня это было идеально».

Тем не менее иногда он уставал от этого, и они с Йоко ссорились.

Но в основном они ладили. Они часто общались, ходили обедать и ужинать с друзьями. Посещали кино, музеи, галереи и театры. Совершали долгие прогулки. Йоко пыталась вести нормальную жизнь и порой забывала о предательствах и угрозах. Как отмечал Ян Веннер, она часто чувствовала себя счастливой рядом с Сэмом, но эти передышки длились недолго.

Прошло больше двух лет после смерти Джона, но Сэм, Эллиот Минтц и несколько близких друзей по-прежнему помогали Йоко справляться с тем, что казалось ей постоянным испытанием. Она чувствовала себя осажденной и окаменевшей от страха. Она переехала в спальню «Дакоты», окна которой не выходили на соседние здания, потому что боялась снайпера.

Угрозы убийством продолжались. Эллиот позже признался: «В то время я носил оружие. И [Дэн] Махоуни, конечно, был вооружен; и двое его ребят, которые постоянно находились в квартире, тоже. В кухне было больше стволов, чем на главной улице любого американского города, – и это после всей позиции Йоко против оружия». Однажды ночью поступило сообщение о бомбе. Махоуни снова перевез Йоко и Сэма в отель, а Шона отправили на Бермуды с няней. «Какой страх можно считать разумным? – говорил Боб Груэн. – Не скажешь же ей „не переживай“ после того, как человек прилетел через полмира, несколько дней караулил и убил ее мужа у нее на глазах».

Песню «It’s Alright» Йоко написала, когда пряталась в отеле. «Я сочинила ее, когда мы сидели взаперти в номере, – как молитву, – вспоминала Йоко. – В конце концов я отправилась в студию, несмотря на угрозы. Не могу же я прятаться всю жизнь».

Оставалась и нерешенная проблема краж. Эллиот и Сэм продолжали расследование. Они еще не знали, что вором был Фред Симэн, но его наконец уволили, когда Йоко зашла в свою ванную комнату и обнаружила, что он принимает ванну.

Симэн, больше не желая ни с кем делиться своим воображаемым богатством, вломился в квартиру Боба Розена, «перевернув все вверх дном», и похитил его рукопись, дневники Джона и другие документы. После кражи Розен обратился к Яну Веннеру из Rolling Stone, который посоветовал ему связаться с Йоко. Позвонив в «Дакоту», он поговорил с Сэмом, объяснив, что стал жертвой обмана Симэна и думал, что работает над книгой с одобрения Йоко. Позже он встретился со Сэмом, адвокатом, а затем и с самой Йоко.

Узнав о «Проекте Морж», Йоко была в ужасе. Она доверяла Фреду. Масштабы краж потрясли ее. Для нее важнее было вернуть личные вещи – особенно дневники Джона, – чем наказывать Симэна, и она не решалась обращаться в полицию, опасаясь, что Симэн уничтожит улики.

Переломным моментом стало то, что Йоко узнала, что Симэн получил аванс за написание книги о Джоне. Сэм наконец вызвал полицию. Симэна арестовали. В апреле 1983 года он признал себя виновным в краже второй степени. Суд приговорил его к пяти годам условно и обязал вернуть все похищенное.

По условиям сделки, Симэн не имел права разглашать содержание дневников Джона, но это не помешало ему клеветать на Йоко. Однажды у «Дакоты» я сел в такси, и, как ни странно, водителем оказался Симэн. По пути в центр он называл ее «черной вдовой», назвал наркоманкой, которая изменила Джону. Его ненависть леденила душу.

Тем летом Йоко наконец получила хорошие новости: издательство отказалось от книги Симэна. Однако радость омрачило известие, что он согласился помогать Альберту Голдману в работе над биографией Джона, которая, как ожидалось, будет трудоемкой работой.

Симэн был лишь одним из тех, кто утверждал, будто обладает исключительной связью с Джоном и якобы «избран» рассказать его историю. В январе 1983 года вышла книга Джона Грина «Дни в Дакоте», где он представлялся «семейным психологом и бизнес-консультантом» Йоко и Джона. Он изобразил Йоко иррациональной, злопамятной, параноидальной и расчетливой, а Джона – самовлюбленным, мстительным и депрессивным. Грин рекламировал книгу на мероприятии, где гадал на картах Таро «девушкам месяца» журнала Penthouse в комедийном клубе.

В том же месяце опубликовали книгу Мэй Панг «Любя Джона». В ней описывались эпизоды алкогольных срывов Джона и утверждалось, что он вернулся к Йоко под гипнозом. Мэй изобразила Йоко холодной, склонной к манипуляциям и самовлюбленной.

Через месяц вышла книга «The Love You Make» о The Beatles за авторством Питера Брауна, бывшего ассистента группы. Это была очередная попытка представить Йоко коварной и хладнокровной. «Ради бога, он же был шафером на их свадьбе!» – возмущался Эллиот.

По странному совпадению, однажды Браун оказался в «Русской чайной» одновременно с Йоко и Сэмом. Он подошел к их столику поздороваться. Сэм едва обратил на него внимание, но Йоко была любезна. Книгу не упомянули. Когда Браун ушел, Сэм спросил: «Как ты можешь быть вежлива с такими невеждами?»

Йоко почти не спала. Она вздрагивала при каждом скрипе старого здания. Как-то в полночь я сидел с ней в квартире 72, в комнате, служившей одновременно гостиной и кухней. Она сидела на диване, обтянутом джинсовой тканью (джинсовая ткань предназначалась для зимы, а белый лен – для лета), с подушкой, на которой было написано: «Не бывает слишком худых или слишком богатых», среди фотографий Шона и Джона, детских рисунков и зеркала в раме, украшенной серебряными ананасами. Белая персидская кошка Саша спала у нее на коленях. На Йоко была светло-голубая ночная рубашка под замысловатой юкатой с оранжевыми и золотыми узорами. Она курила, потягивала зеленый чай, сидя по-турецки. В двери, ведущей в столовую, было маленькое витражное окно. Ночь стояла тихая, но вдруг Йоко вскрикнула от испуга: ей показалось, что в витраже мелькнуло лицо. Я проверил – никого. Она попросила охранника обыскать квартиру.

Йоко удалилась в свою спальню, чтобы попытаться уснуть, но через 15 минут сдалась. Вернувшись на кухню, она сидела, настороженная и сосредоточенная, бесконечно тасуя карты Таро в очередную бессонную ночь. Ее разум сыграл с ней злую шутку, или же ее посетил призрак – она верила, что это возможно. В любом случае, она снова испугалась.

Ее тревога передавалась Шону, а постоянное присутствие вооруженной охраны пугало его. Какое-то время у «Дакоты» дежурил мужчина в фургоне, убежденный, что Джона убил Стивен Кинг. Охрана считала его опасным, но полиция не могла его прогнать, так как он не нарушал закон. Провожая Шона в школу, телохранители прятали его в черный мешок, чтобы пронести мимо фургона. Его родители когда-то залезали в мешки ради искусства, но для Шона это стало кошмаром.

Однажды в «Дакоту» позвонил мужчина, представившийся пилотом. Он заявил, что является реинкарнацией Джона, и пригрозил, что, если Йоко не выйдет за него замуж, он направит самолет в здание, чтобы убить ее и Шона. Вдобавок к другим угрозам это побудило Йоко окончательно покинуть Нью-Йорк. К тому моменту альбом Milk and Honey был почти готов. Йоко, Сэм и Шон улетели в Сан-Франциско, надеясь сбежать от стресса и постоянного ощущения опасности. Там Йоко могла завершить работу над альбомом. Моя семья жила недалеко от Сан-Франциско, а у Йоко оставались теплые воспоминания о городе со времен детства и их жизни с Джоном. Воздух был свежим, туман – бодрящим.

Они остановились в апартаментах отеля Fairmont, где Йоко останавливалась в детстве. Мы ужинали вместе в ресторанах Ноб-Хилла, ездили в винодельческие районы и Западный Марин. Они посетили леса Мьюира и грязевые ванны Калистоги. Йоко и Сэм начали искать дом в Сан-Франциско и присматривать школы.

Они рассматривали апартаменты в Броклбанке – здании, где снималось «Головокружение» Хичкока, – и в доме напротив отеля Mark Hopkins, где жила Патти Хёрст. Сэм купил небольшую квартиру неподалеку, напротив Собора Грейс, под офис и чтобы пользоваться бассейном здания. Йоко попросила директора нью-йоркской школы Шона порекомендовать учебное заведение в Сан-Франциско. Ей посоветовали San Francisco Day School. На встрече с директором школы Нэнси Стернс они говорили о Джоне и плакали вместе. Йоко записала Шона во второй класс. Несмотря на возражения Сэма, она настояла, чтобы телохранитель дежурил на первом этаже и сопровождал класс на экскурсиях.

«Телохранители не давали ощущения безопасности, – сказал Сэм. – Все стало только хуже».

Они переехали в Сан-Франциско, чтобы скрыться от угроз, но они настигли и там. Йоко рассказали о женщине-медиуме из Сан-Франциско, и она пригласила ее в отель. Та провела спиритический сеанс, на котором, по словам Йоко, Джон пытался предупредить ее и убедиться, что она и Шон под охраной. Йоко усилила меры безопасности.

Через два-три дня в Fairmont явились полицейские. Они сообщили, что задержали снайпера, тренировавшегося в стрельбе из окна квартиры. Тот признался, что целью была Йоко. При аресте у него изъяли несколько стволов, 700 патронов и книги о Йоко и Джоне.

Однажды Шон не пришел в школу: он с семьей вернулся в Нью-Йорк. Его обучение в той школе длилось всего два месяца.

Шону исполнилось восемь. 9 октября 1983 года, по мере того как друзья и дети приходили на его день рождения, число поклонников у стен «Дакоты» росло. Они держали плакаты с поздравлениями для Джона и Шона и, как всегда, пели песни Джона. Наверху Йоко слышала знакомые мелодии, разрываясь между радостью за сына и воспоминаниями о муже. Эти переживания прервал звонок домофона. Это был швейцар, который звонил сообщить, что мужчина, который спрашивал о Йоко, каким-то образом проскользнул мимо охраны и оказался в здании. Охранник задержал его у лифта – тот хотел автограф. Ему дали понять, что автограф он не получит. Нарушителя вывели и предупредили, чтобы он не возвращался.

Позже Шон вспоминал, что в те годы чувствовал себя «персонажем триллера, живущим в мире с крайне высокими ставками». И дело было не только в кражах, угрозах, вооруженной охране или черном мешке по дороге в школу. Он говорил о «мистике и спиритизме, вышедших из-под контроля». Одним из самых тяжелых моментов стали попытки Йоко заставить его общаться с духом отца. Она верила, что дети ближе к потустороннему. Не желая расстраивать мать, Шон отвечал «да» или «нет» на ее вопросы. Сейчас он вспоминает это с сочувствием к ней: «Она реагировала так на убийство отца у нее на глазах, на предательства сотрудников, воровство и на предательство, которое тяжело себе представить».

Шон знал, что для матери мир был пугающим местом, полным хаоса. «С одной стороны, она была права, потому что, когда отец был жив, за ними следили ФБР, Никсон пытался депортировать их, а телефоны прослушивались; повсюду были кричащие фанаты и странные люди, присылавшие им сомнительные письма, а потом отец был убит фанатом, и мир стал для нее еще более хаотичным и пугающим. Я действительно думаю, что она цеплялась за духовность, потому что это давало ей чувство контроля и немного силы пережить трудные времена».

Но ему было тяжело. «Мне казалось, что она переживает травму, с которой не может справиться, отвлекаясь на Таро и экстрасенсов. Мне не нравилось видеть ее такой – будто какая-то часть ее полностью вышла из-под контроля».