Когда я в первый раз навестил Йоко после смерти Джона, она лежала в постели. Шторы были задернуты, в спальне царил полумрак. Я сел у кровати, ощущая всю тяжесть утраты, и едва мог говорить. Мы плакали вместе. Ее охватывали пугающие приступы отчаяния – я никогда не видел человека настолько несчастным и испуганным.
Она сказала, что благодарна за волну любви со всего мира, но в пустоте ее горя это звучало глухим эхом.
Познав любовь, пережив разлуку и «потерянные выходные», Йоко и Джон воссоединились – сильнее, преданнее, – и последующие пять лет она купалась в чувствах, о которых всегда мечтала: безопасность, стабильность, надежность любви. После жизни, полной хаоса и депрессии, она обрела неведанный прежде покой. Страх отступил. «Я никогда не встречала никого, кто понимал бы меня так, как он, – говорила она. – Мы понимали друг друга без слов, и я больше не чувствовала одиночества – что само по себе было ошеломляющим опытом».
Они поклялись быть вместе вечно. «Мы с тобой – одно целое», – пел Джон в «Dear Yoko». «Ты победила драконов?» – спрашивал он, когда она поднималась из «Студии Один» на кухню. Их взгляды встречались – я никогда не видел такой любви.
Я никогда не видел такой любви. Но теперь, в затемненной спальне, я впервые видел такое горе. Джон, вторая половина Йоко, был мертв. Она призналась, что чувствовала, будто пули попали в нее. Ужас снова и снова прокручивался в ее голове: выстрелы, падающий Джон, кровь. Ее партнер, друг, возлюбленный, соратник. «Я должна быть с ним», – прошептала Йоко. Произнести его имя требовало всех сил: «О, Джон», – вырвалось у нее сквозь рыдания. Йоко ловила воздух, затем прошептала: «Шон». При мысли о том, что потерял сын, она зарыдала еще сильнее.
В первые недели после убийства Йоко не покидала «Дакоту» – лишь однажды Дэвид Геффен и Кельвин Кляйн тайно вывели ее через черный ход в ресторан. Они хотели дать ей передышку от непрекращающегося пения – «этой панихиды», как назвал это Геффен, – «и заставить ее хоть что-то съесть». В ресторане она была почти в ступоре.
Наступило Рождество. Йоко и Джон всегда любили этот праздник, а с рождением Шона он обрел новый смысл. Несмотря на депрессию, Йоко настояла на елке – с огнями и мишурой – для сына. Перед смертью Джон договорился о покупке щенка акиты для Шона на Рождество. Однажды утром Йоко сказала Шону, что в «Студии Один» его ждет сюрприз. Там он нашел щенка с лентой и запиской: «С Рождеством, от папы». Шон решил, что пса зовут Мерри Кристмас [35], и так его и назвали.
Йоко написала рождественское послание сотрудникам, извиняясь за бремя «внезапной травмы», но стойкость, которую она демонстрировала на людях, исчезала, когда она оставалась одна.
Никто точно не помнит, когда именно Йоко отправила Шона с няней в поместье в Палм-Бич. Это была его идея: он сам попросил уехать. «Я спросила зачем, – рассказывала Йоко, – и он ответил: „Во Флориде хорошая погода“. Но я поняла, что здесь ему было слишком тяжело».
«У меня остались хорошие воспоминания о Флориде, о времени, проведенном с отцом», – говорил Шон. Там были два бассейна, батут и океан. Йоко отпустила его, зная, что он сможет избежать нью-йоркской зимы и траурной атмосферы у «Дакоты». Позже она призналась, что ей самой было слишком больно находиться рядом с Шоном – в его лице она видела Джона. Шон значил для Джона больше, чем что-либо и кто-либо. Джон был его опорой, а теперь его не стало.
Уезжая с няней во Флориду, Шон прошел через внутренний двор «Дакоты» к ожидавшему его лимузину. «Я помню, как уборщик мыл пол мыльной водой, скребя щеткой, – вспоминал Шон. – Помню, как няня сказала: „Не дай ему это увидеть“, потому что это была кровь, которую смывали с земли. Она вела к лестнице. Я подумал: зачем она это говорит? Было так очевидно, что я услышал. Конечно, я это видел. Я чувствовал себя таким одиноким и напуганным. Помню коричневатую кровь отца, впитавшуюся в цемент, и уборщика, пытающегося ее оттереть. Я до сих пор вижу это каждый раз, когда вхожу в „Дакоту“. Прохожу мимо этого места – и снова все это перед глазами».
В Палм-Бич Шона отвели в его комнату в просторном доме. «Мой отец только что умер, а я остался один с няней и двумя телохранителями в этом огромном доме во Флориде. Помню, как страшно там было ночью. Каждую ночь мне казалось, что кровать трясется, и я не мог заснуть. Звал няню: „Опять кровать трясется“. – „Нет, это не так“». Наверное, это дрожал он сам.
Пугающие, одинокие ночи во Флориде оказались для Шона невыносимы. Он попросил вернуться в Нью-Йорк.
В середине января в продажу поступил номер Rolling Stone с фотографией Энни Лейбовиц на обложке. Изображение обнаженного Джона, свернувшегося калачиком вокруг Йоко, шокировало. Людям было тяжело видеть его таким уязвимым сразу после убийства. Некоторые сети супермаркетов отказались продавать этот номер. Лейбовиц пояснила в журнале: «Я пообещала Джону, что это будет обложка. Сначала сделала пробные снимки… Джон сказал: „Ты точно передала наши отношения“». Несмотря на запреты, тираж раскупили.
Пока публика либо рассматривала, либо избегала последних прижизненных фото Джона, Йоко – всего через несколько недель после его смерти – начала справляться с болью так, как всегда: с помощью работы.
Она вернулась в студию, чтобы завершить песню, над которой они с Джоном работали в роковую ночь. Текст «Walking on Thin Ice» теперь звучал по-новому: «Я плачу цену / За брошенные кости». Она пела:
Когда-нибудь я заплачу,
Но слезы высохнут – все равно как.
Когда наши сердца превратятся в пепел,
Это станет просто историей.
Когда Йоко не была в студии, она почти не выходила из спальни. Лишь изредка она появлялась на кухне или спускалась в «Студию Один». Поначалу ей было невыносимо видеть Шона, но она понимала, что обязана, и постепенно стала проводить с ним больше времени. Она старалась не распадаться на части при сыне, хотя иногда не выдерживала. Шон поступал так же. В присутствии матери он держался стойко, но, когда оставался один, плакал. Йоко повторяла себе: она должна выжить ради него.
Йоко проживала день за днем. Видя, как скорбят поклонники Джона – многие были безутешны, – она захотела лично поблагодарить их за то, что они разделили ее горе. Тщательно подбирая слова, она написала открытое письмо «В знак благодарности», опубликованное 18 января 1981 года в The New York Times и The Washington Post. В нем она благодарила тех, кто оплакивал Джона и присылал «письма, телеграммы и добрые мысли». Она просила дать ей время и добавила: «Я благодарю вас за то, что вы испытываете гнев из-за смерти Джона. Я разделяю ваш гнев. Я зла на себя за то, что не смогла его защитить. Я зла на себя и на всех нас за то, что допустили такое разложение общества. Единственная „месть“, которая имела бы для нас смысл, – изменить мир, превратив его в то, о чем мечтал Джон: место, основанное на любви и доверии. Единственное утешение – доказать, что это возможно, что мы можем создать мир на земле для себя и наших детей».
Она завершила письмо словами: «Помните: нет ничего, что нельзя было бы сделать. Представляйте. С любовью, Йоко».
Йоко понимала, что ее осудят за выпуск пластинки так скоро после смерти Джона, но ей было все равно. Она была уверена: Джон хотел бы, чтобы она продолжила их общее дело, и это помогало ей выжить. «Если бы мне пришлось сидеть в „Дакоте“ без дела – а я по натуре трудоголик, – я бы выбросилась из окна, – объясняла она. – Музыка была самым естественным выходом. Это часть нашей жизни. Надеть черную вуаль, уйти в горы или похоронить Джона на кладбище – для меня это было бы чуждо. Но вернуться в студию, где мы записывали музыку до последнего дня, – значит вернуться к семье. А музыка была нашим семейным языком».
В конце января Йоко выпустила 12‐дюймовый сингл «Walking on Thin Ice». Песня стала ее первым хитом; позже она возглавила диско-чарты. Журнал NME включил ее в десятку лучших треков 1981 года.
Вскоре Йоко начала работу над альбомом Season of Glass. «Музыка стала моим спасением, – писала она. – Когда я начала петь, заметила, что горло сжато, а голос дрожит. Я серьезно подумала бросить запись – как советовали некоторые, „еще не пришло время“. Но вопрос был: „Когда тогда наступит подходящее время?“ Я подумала обо всех людях в мире, чьи голоса по разным причинам срывались. Я могла спеть для них, назвать это хрипом или треском. В конце концов, разве не это критики твердили обо мне все эти годы? Это рассмешило меня – и стало легче».
Одна из песен, вошедших в Season of Glass – «Nobody Sees Me Like You Do», – была написана еще в 1980 году. «Джону она нравилась… и исполнять ее теперь, когда его больше нет рядом, было особенно тяжело», – признавалась Йоко.
Другая композиция, «I Don’t Know Why» была написана через две ночи после убийства Джона. Тихая ярость, звучащая в ней, леденит душу:
«Я не знаю почему, нам было так хорошо,
я не знаю почему, нам было так хорошо,
я не знаю почему, нам было так хорошо,
Нам было так хорошо…
Ты оставил меня, оставил меня,
Оставил меня без слов,
Ты оставил меня, оставил меня,
Оставил меня без слов,
Ты оставил меня, оставил меня,
Оставил меня без слов».
И наконец вырывается леденящий крик:
«Ублюдки!
Ненавидьте нас! Ненавидьте меня!
У нас было все, а у вас…»
Она говорила, что песня «No, No, No» отражала ее состояние после трагедии: «Джон был мертв. Я – жива. Но его сторона кровати еще хранила тепло, когда я вернулась из больницы. Моя была холодной. Я дрожала. Как будто Джон все еще был жив. Мне хотелось, чтобы кто-то обнял меня. В мыслях я умоляла: пожалуйста, обними. Я хотела перестать дрожать… Мой разум был как разбитое стекло, осколки летели в разные стороны. Я сделала так, что никто не мог меня удержать».
Йоко придумала обложку альбома, позвонила Бобу Груэну и сказала, что хочет сфотографировать стакан воды на подоконнике, попросив помочь с освещением. Она не упомянула, что рядом со стаканом положит очки Джона – те, что были на нем в момент убийства. Запекшиеся капли крови все еще виднелись на стеклах.
«Было слишком ужасно и грустно видеть кровь Джона, – вспоминал Груэн. – Мы оба плакали».
Груэн настроил освещение, и Йоко сделала снимок. Позже она использовала его в кампаниях против огнестрельного оружия.
Как и с «Thin Ice», после выхода альбома некоторые критиковали ее: как можно выпускать пластинку так скоро после смерти Джона?
Но Йоко говорила: «Закончив Season of Glass, я почувствовала облегчение. Я завершила мастеринг, отправила диск на лейбл и впервые за долгое время вышла прогуляться в Центральный парк. Я расслабилась и подумала: может, зайду в кафе. А потом – что, возможно, даже смогу пойти в театр. Так, шаг за шагом, я возвращалась в мир».
Многие отзывы об альбоме касались не музыки, а обложки. Дэвид Геффен сообщил Йоко, что некоторые магазины отказываются продавать пластинку, если она не изменит ее. «Говорили, что это дурной вкус, – объясняла она позже. – Я чувствовала себя человеком, залитым кровью, который входит в гостиную и сообщает, что мужа убили, тело увезли, а от него остались только очки, – и люди смотрят на меня и говорят, что показывать эти очки неприлично. „Я не стану ничего менять. Таким теперь стал Джон“, – ответила я».
Помимо критики за сам факт выпуска альбома и спорную обложку, Season of Glass, как и «Thin Ice», получил почти исключительно положительные отзывы. В Record Mirror Марк Купер писал: «Йоко создала альбом о хрупкости, горе и – в конечном счете – огромной человеческой силе. Боль, с которой слишком страшно бороться, когда ее встречают лицом к лицу, переживают и выражают… Чувства нельзя отрицать, но они могут быть хаотичными и бессвязными. Здесь Йоко остается верной им, сохраняя контроль. Печаль, пронизывающая каждую песню, – это и есть „сезон стекла“».
«Я помню, как Season of Glass потряс меня, – говорил позже Шон Леннон. – Удивительно, что она вообще смогла войти в студию после смерти отца. Она берет самые болезненные, самые острые переживания и превращает их в прекрасное искусство. Думаю, именно это так восхищало в ней моего отца». Он признался мне: «Люди осуждали ее за этот альбом. Считали, что она должна быть в трауре. Но это и был ее траур».
«Вскоре после убийства Джона я начала каждое утро гулять в Центральном парке, – рассказывала Йоко. – Однажды подумала: „Это неправильно. Нужно взять с собой Шона“. Я спросила: „Хочешь пойти со мной?“ Он обрадовался… Но когда мы собрались, он вдруг лег на пол, закрыл глаза и не двигался – его буквально сковало. Я спросила: „Это ведь не то же самое, что гулять с папой, да?“ Он молча кивнул».
Охранник предложил Йоко и Шону надеть бронежилеты. Она примерила один, но он оказался неудобным. Другой, специально сшитый для ребенка, заставил ее содрогнуться. От жилетов она отказалась, но теперь телохранители следовали за ней по пятам.
Для Шона каждый уголок парка был наполнен горько-сладкими воспоминаниями о прогулках с отцом, и он делился ими с Йоко. «Каждый такой рассказ разрывал мне сердце, – вспоминала она. – Я решила: „Больше никаких прогулок с Шоном в Центральном парке“. Я бы этого не выдержала».
Йоко постепенно возвращалась к жизни, чаще выходила из дома, посещала рестораны и выставки с друзьями. Она не снимала темных очков, но, когда люди останавливали ее, чтобы выразить соболезнования, была любезна. Однажды в ресторане Tavern on the Green, куда ее пригласили соседи, владельцы ресторана, к ней прижалась рыдающая девочка. Охранники встревожились, но Йоко успокоила их. На такие встречи она наряжалась, собирала волю в кулак и играла свою роль. Она старалась. 20 марта 1981 года, почти через три с половиной месяца после убийства, она зашла в фешенебельный ресторан Quo Vadis в Верхнем Ист-Сайде, где столкнулась с Энди Уорхолом. Тот записал встречу в дневнике.
«Мы были ошеломлены, – писал он. – Она выглядела так элегантно, как герцогиня Виндзорская: волосы убраны назад, темные очки-авиаторы, безупречный макияж, меха Fendi и украшения: изумрудное кольцо с крупным рубином и бриллиантовые серьги Elsa Peretti… Это было действительно странно, совершенно новая Йоко».
Она заставляла себя держаться. Начало было положено с Season of Glass. Много говорили о фотографии на обложке – с окровавленными очками Джона, – но почти никто не заметил снимка на обратной стороне. Тот же стол у окна в «Дакоте», тот же вид на Центральный парк, но композиция изменилась. Йоко заменила очки Джона на герань в горшке. Полупустой стакан с передней стороны обложки теперь был полным. Она пыталась изменить свою реальность. Это было желание: если представить, что все наладится, возможно, так и случится.