Убийца произвел пять выстрелов, четыре из которых попали Джону в спину и плечо. Он, пошатываясь, вошел в вестибюль и рухнул на пол. Йоко закричала: «Джона подстрелили!» – и умоляла о помощи: «Вызовите скорую!»

Портье за стойкой ресепшена «Дакоты» вызвал полицию. Тем временем стрелок положил оружие на землю, а швейцар отшвырнул его ногой.

«Ты понимаешь, что натворил?» – спросил швейцар.

«Я только что застрелил Джона Леннона», – ответил тот.

Убийца спокойно ждал, читая книгу «Над пропастью во ржи».

Джон лежал на полу в луже крови.

Полицейские машины прибыли через несколько минут, и убийцу задержали. Офицер решил, что ждать скорую нельзя, и вместе с напарником осторожно поднял Джона, уложив его на заднее сиденье патрульного автомобиля. Они помчались в больницу Рузвельта на 59‐й улице. Йоко ехала в другой полицейской машине.

В больнице Йоко проводили в отдельную комнату вдали от реанимации, где врачи пытались спасти Джона. Дрожащими руками она набрала номер и позвонила Геффену, и тот сразу примчался в больницу и ждал вместе с ней. «Она просто сидела, окаменевшая, и это было ужасно», – вспоминал он.

Примерно через 15 минут вошел врач.

«Пожалуйста, скажите, что с ним все в порядке», – умоляла Йоко.

Врач вздохнул: «Увы, я не могу этого сказать».

«Это неправда! – закричала она. – Вы лжете. Этого не может быть. Я вам не верю».

Но она поверила, когда медсестра передала ей обручальное кольцо Джона.

Йоко рыдала. Еще сильнее – когда вспомнила о Шоне. Затем ее осенило: что, если сын не спит и включен телевизор? Сквозь слезы она попросила врача отложить объявление о смерти, чтобы успеть рассказать Шону самой, прежде чем он увидит это по телевизору.

В сопровождении Геффена Йоко покинула больницу. Вернувшись в «Дакоту», они поднялись на служебном лифте до седьмого этажа, выйдя на площадку у кухни. Ричард Де Пальма, задержавшийся на работе во время стрельбы, ждал новостей. Там же были домработница и няня Шона. Войдя, Йоко спросила о сыне – к счастью, он спал. Оцепеневшим голосом она попросила Де Пальму позвонить Джулиану, тете Мими и остальным «битлам», чтобы сообщить о случившемся. Геффену она также поручила сделать звонки. Йоко была в истерике. Ей нужно было побыть одной, и она удалилась в спальню.

О смерти Джона объявили после 23:00. В это время миллионы американцев смотрели трансляцию Monday Night Football на телеканале ABC. Диктор Говард Косселл, чей голос был знаком болельщикам по репортажам о Мохаммеде Али, Джо Намате и других звездах спорта, никогда не звучал так торжественно: «Неописуемая трагедия, только что подтвержденная ABC News в Нью-Йорке: Джон Леннон, самый известный, пожалуй, из всех „битлов“, был дважды ранен в спину у своего дома в Вест-Сайде и доставлен в больницу Рузвельта. Констатирована смерть по прибытии».

Теле- и радиопрограммы по всему миру прервались экстренными выпусками. К «Дакоте» стекались журналисты и поклонники. К часу ночи их были сотни, к рассвету – тысячи, и толпа продолжала расти. Люди окружили здание, перекрыв движение, и хлынули в Центральный парк. Кто-то включил радио или магнитофон с песнями Джона. Многие плакали, подпевая, и их голоса долетали до седьмого этажа, где Йоко, запершись в спальне, слышала, как поют «She Loves You», «In My Life» и «Strawberry Fields Forever». Звучали «Imagine», «Give Peace a Chance», «Woman» и «Dear Yoko». Голос и слова Джона преследовали ее:

Даже спустя все эти годы

Я скучаю, когда тебя нет рядом.

Как бы я хотел, чтобы ты была здесь, моя дорогая Йоко…

О, о, Йоко,

Я никогда-никогда-никогда не отпущу тебя.

Де Пальма тихо постучал в дверь, и она разрешила войти. Он спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, но Йоко дала указания: велела не щадить ее и сообщать обо всем, что происходит. Она попросила включить телевизор и, не вставая с постели, начала смотреть репортажи об убийстве. Новости казались сюрреалистичными, будто не связанными с событиями последних нескольких часов: показывали клипы The Beatles, фотографии их с Джоном свадьбы в Гибралтаре, кадры с «постельной акции» и их прогулки в Центральном парке всего месяц назад. Йоко не знала, сможет ли пережить это – и хочет ли вообще.

Офис и кухня в «Дакоте» постепенно заполнялись людьми. Кроме Геффена прибыл адвокат семьи. Собрались домработницы и несколько сотрудников, сумевших пробраться в здание. Кто-то вслух высказал то, о чем все думали: не попытается ли Йоко покончить с собой? Де Пальме поручили обыскать ее ванную в поисках бритв и других острых предметов. Увидев это, Йоко поняла его намерения. Она сказала не беспокоиться – самоубийство не в ее планах, хотя мысленно представляла его как избавление от кошмара. Она уже бывала в таком состоянии – отчаянном, суицидальном – и выживала. Но нынешний ужас превосходил все пережитое. Картина убийства снова и снова прокручивалась у нее в голове. А снаружи поклонники подпевали Джону:

Среди ночи я зову тебя по имени.

О, Йоко.

На следующее утро после стрельбы на первой полосе The New York Times появилось фото Йоко с искаженным от боли лицом, ее поддерживал Геффен, пока полицейский выводил их из больницы. Сотрудники в «Студии Один» и на кухне отвечали на бесконечные звонки. Эллиот Минтц прилетел ночным рейсом из Лос-Анджелеса с «красными глазами» и добрался до «Дакоты» около половины восьмого утра. «Это было место преступления, – вспоминал он. – Все оцеплено желтой лентой; кровь на тротуаре. Она была повсюду». Его провели через толпу, мимо комнат, быстро заполнявшихся венками, цветами и посылками. Он поднялся на лифте в жилые помещения. Остановившись перед массивной дверью из красного дерева, он глубоко вдохнул и постучал. Миёко впустила его.

«Йоко-сан в спальне», – сказала она. Эллиот подошел к спальне и постучал.

«Это Эллиот, – произнес он через дверь. – Я буду ждать снаружи, пока ты не будешь готова меня принять».

Йоко отперла дверь. «Раньше я никогда не оставался в комнате только с Йоко, – писал позже Эллиот. – Джон и Йоко всегда были вместе. Это была их спальня, их гнездышко. Но Джона… там не было. Йоко выглядела опустошенной, разбитой, потерянной».

Первое, что сделал Эллиот в спальне, – закрыл шторы. Отчасти он опасался, что жильцы дома напротив позволят фотографам снимать, но также боялся нового нападения. В полумраке комнату освещал лишь большой телевизор, работавший без звука. Йоко лежала в постели, а Эллиот сел в плетеное кресло у ее изголовья. По телевизору без остановки шли репортажи – круглосуточные новости об убийстве и воспоминания о Джоне. А затем – бесконечные сводки об убийце, которым оказался бывший охранник с Гавайев Марк Дэвид Чепмен, предположительно поклонник Джона.

Когда Эллиот ненадолго оставил Йоко, он спустился в «Студию Один» и занялся организацией работы ассистентов, отсеивающих звонки. Он установил четкие правила: кто может беспокоить Йоко в спальне и что отвечать журналистам.

Поступил тревожный звонок. Администратор вестибюля «Дакоты» сообщил, что некий мужчина позвонил и заявил, что едет в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса, чтобы «закончить то, что начал Чепмен».

Эллиот немедленно связался с полицией Лос-Анджелеса. Его опасения подтвердились: в аэропорту задержали мужчину, ударившего офицера и поклявшегося «добраться» до Йоко Оно. У него было диагностировано психическое расстройство.

Йоко понимала, что должна рассказать Шону. Эта мысль парализовала ее, и она пока отложила разговор – слишком много неотложных дел требовали внимания.

«Когда Джон умер, я была настолько потрясена, что не могла пошевелиться, – говорила она. – От тебя ничего не остается. Я еле стояла на ногах. Но к моменту возвращения из больницы уже кто-то спрашивал: „Что делать с его телом?“»

Она распорядилась кремировать его в морге пригорода Нью-Йорка – Хартсдейле.

Стрельба вселила в Йоко страх, от которого невозможно было избавиться. Хотя они с Джоном наняли бывшего агента ФБР для охраны Шона, сами никогда не пользовались услугами телохранителей. Почти сразу же в квартире круглосуточно начали дежурить вооруженные полицейские – действующие и вышедшие в отставку. Было странно видеть людей с оружием в доме, посвященном миру.

Де Пальме и Геффену не удалось дозвониться до Ринго, отдыхавшего с женой Барбарой Бах на Багамах. Узнав о случившемся от падчерицы Ринго в Лос-Анджелесе, они немедленно вылетели в Нью-Йорк. Позвонив с таксофона в аэропорту, они связались с Эллиотом, который велел им пройти к черному входу «Дакоты». Эллиот провел их на грузовом лифте.

Ринго, пытаясь утешить Йоко, сказал: «Я понимаю, что ты чувствуешь».

«Нет, не понимаешь, – ответила она, – но я очень рада, что ты здесь».

Де Пальме также не удалось связаться с Джулианом. Йоко сама позвонила ему, но его отчим, который снял трубку, отказался будить Джулиана, потому что Синтии не было дома. Джулиан, которому тогда исполнилось 17 лет, проснулся рано утром 9 декабря. «Я спустился вниз, все шторы были задернуты. Я сразу почувствовал: что-то не так. Подглядел в окно – повсюду пресса. Я уже все понял, сердце подсказало. Но отчим ничего мне не сказал».

Отношения Джулиана с отцом были непростыми, но они постепенно налаживались. Они часто общались по телефону. В последний раз Джон играл ему песни из альбома Double Fantasy. Теперь Джулиан летел в Нью-Йорк. «У каждого в самолете была газета с фото отца и заголовками: „Джон Леннон убит“, „Расправа“. Это было тяжело», – вспоминал он.

Йоко отправила ассистента встретить Джулиана в аэропорту и проводить его в «Дакоту», где его сразу окружили поклонники и репортеры. Поднявшись наверх, он встретился с Йоко.

Позже она попросила Эллиота позаботиться о Джулиане: «Покажи ему Нью-Йорк… проследи, чтобы его не сфотографировали».

«Отчасти это была забота о Джулиане, но также и милосердие к себе, – пояснял Эллиот. – Йоко была не в состоянии поддерживать скорбящего подростка, сына Джона».

В Токио младший брат Йоко Кейсуке узнал о смерти Джона от знакомого журналиста. Он сообщил Исоко. На следующий день они вылетели в Нью-Йорк и сразу направились в «Дакоту». Позвонив в квартиру, они так и не смогли поговорить с Йоко – она не приняла их. Позже она объяснила, что еще не была готова к встрече.

В те дни в квартире побывали лишь самые близкие. Друг Йоко Сэм Хавадтой сидел с ней, пока она металась между слезами и оцепенением. «Мы все боялись, что она умрет, – вспоминал он. – Она была словно ледяная статуя. За этим было страшно наблюдать».

Йоко откладывала разговор с Шоном. «Я была как утопающий – у меня не было сил протянуть к нему руку, – призналась она Барбаре Граустарк. – А он так напоминал мне Джона. Поскольку Джон был очень близок с Шоном, я думала: „Без него мы больше не семья“». Что она могла сказать? Но сообщить сыну было необходимо, и она велела няне привести его в спальню.

Шон вспоминал: «Помню, кто-то сказал мне пойти к маме в спальню. В парке уже собрались тысячи людей, пели песни, все было в хаосе. Я чувствовал, что что-то случилось, потому что все вели себя странно. Мама лежала одна в постели. Я вошел и увидел рядом с ней газеты с заголовками, где упоминалось имя отца. Она сидела, молча смотрела на меня и наконец сказала: „Мне нужно тебе кое-что сказать. Твой папа умер. Его убили“. Кажется, она добавила „его застрелили“ или „убили“. Помню, это ударило меня как чертова тонна кирпичей. Первой мыслью было: „Боже мой. Ты же обещал, что не умрешь“».

Джон дал это обещание, когда умерла кошка Шона, Элис, и мальчик впервые осознал существование смерти. Они втроем были в родительской спальне, и Шон спросил: «А вы тоже умрете?»

Джон ответил: «Не волнуйся. Мы не умрем».

«Ты обещаешь?» – спросил Шон.

Джон повторил: «Не переживай, мы не умрем».

Шон не понял, зачем он это сказал. «Думаю, он считал меня совсем маленьким, и ему казалось, что слова не имеют значения. А вскоре он умер».

Обращаясь к матери и стараясь казаться взрослым, Шон произнес: «Ну, если он умер, значит, умер». Позже он объяснял: «Я хотел быть стойким. А она ответила: „Что ж, рада, что ты так воспринимаешь“… Она выглядела такой беззащитной. Тогда я подумал, что нужно сказать что-то хорошее, и добавил: „Не переживай, мам. Ты еще молода. Ты встретишь кого-нибудь“. Помню ощущение, будто водопад или торнадо слез вот-вот хлынет из меня. Я почувствовал, что меня накроет, и начал на цыпочках выходить из комнаты, чтобы она не видела, как я плачу. Потом помню, как бежал по коридору, захлопнул дверь и взорвался безумными рыданиями – травмирующим, неконтролируемым горем. Мне было так страшно, я был в ужасе. Я был совсем один в своей комнате».

Непрекращающееся пение под окнами преследовало Шона так же, как и его мать. Нельзя было убежать от слов Джона, в том числе от песни «Beautiful Boy», его колыбельной для Шона:

Перед тем как заснуть,

Прошепчи молитву.

С каждым днем все

Становится лучше.

Прекрасный, прекрасный, прекрасный,

Прекрасный мальчик.

Дорогой, дорогой, дорогой,

Дорогой Шон.

Спокойной ночи, Шон.

Увидимся утром,

Светлым и ранним…

Позже Йоко и Джулиан сидели с Шоном, который пытался осмыслить произошедшее. Он спрашивал, почему кто-то захотел застрелить его отца. Йоко объяснила, что этот человек, вероятно, был «запутавшимся». Как она позже написала в заявлении для Associated Press: «Шон сказал, что нам нужно выяснить – он действительно хотел убить Джона или просто не понимал, что делает».

Она ответила, что это решит суд. «Помню, Йоко упомянула, что убийца предстанет перед судом, – вспоминал Джулиан, – а Шон все еще не до конца понимал и переспросил: „Ты имеешь в виду теннисный корт [34]?“»

У стен «Дакоты» скорбящие продолжали играть песни Джона и подпевать. Йоко понимала, что фанатам нужно оплакивать его, но слышать его голос для нее было пыткой.

Она отказалась от публичных похорон. «Она хотела избежать цирковой атмосферы, как на похоронах Элвиса», – объяснил Эллиот музыкальному критику Роберту Хилбёрну. Но Йоко чувствовала, что должна что-то сказать толпам людей, оплакивающих Джона снаружи. 10 декабря она выпустила заявление:

«Похорон не будет.

Позже на этой неделе мы назначим время для тихой службы о душе Джона.

Мы приглашаем вас принять участие из любой точки мира.

Все в одно и то же время.

Джон любил людей и молился за них.

Пожалуйста, сделайте теперь то же самое для него.

С любовью, Йоко и Шон».

Горе Йоко усугублялось чередой других потрясений. Узнав о самоубийстве первого из трех безутешных поклонников, она зарыдала.

«Меня спросили: „Что ты собираешься с этим делать?“ – вспоминала она. – Одна часть меня кричала: „Как вы смеете требовать от меня чего-то в таком состоянии?“ Но другая уже начала действовать».

Йоко позвонила репортеру New York Daily News и попросила опубликовать обращение с призывом прекратить самоубийства. Газета напечатала ее просьбу.

Телефон не умолкал, телеграммы сыпались непрерывно. Хотя большинство звонящих и писавших выражали искренние соболезнования, некоторые пытались нажиться на трагедии. Де Пальма разбирал телеграммы – в основном соболезнования, – но остановился, прочитав одну из них. Он передал ее Эллиоту. Отправительница утверждала, что знает человека, присутствовавшего при кремации Джона, который якобы снимал процесс на фото и видео. «Возможно, вы захотите связаться со мной для подробностей», – заключалось в сообщении. Никаких подтверждений существования этих материалов так и не появилось.

Однако поступил еще один зловещий звонок. По словам Эллиота, звонивший сообщил, что работник морга продал фотоагентству снимки тела Джона «без покрывала». Последовали срочные звонки, чтобы остановить публикацию, но было поздно. Одно из фото появилось на первой полосе New York Post, а затем, в цвете, – в National Enquirer. Позже выяснилось, что работник морга получил за снимки десять тысяч долларов. «Он стал первым, кто нажился на смерти Джона», – заметил Эллиот.

Тем временем с первого этажа постоянно доносились голоса посторонних. Мужчина из Англии позвонил в «Дакоту», дрожащим голосом утверждая, что у него есть неопровержимые доказательства того, что убийство Джона было спланировано. Другой заявил, что только что прибыл с далекой планеты с посланием от Джона для Йоко. Экстрасенсы звонили, настаивая, что передают от Джона чрезвычайно важные сообщения. Один мальчик по телефону сообщил, что дух Джона вселился в его тело.

Домыслы и слухи не заставили себя долго ждать. На десятилетия растянулись попытки восстановить в деталях ход событий. Детали варьировались в зависимости от источника. Билл О’Райли и Джеймс Паттерсон в числе прочих авторов исследовали и документировали убийство. Бесчисленные газетные и журнальные статьи, документальные фильмы, докудрамы и телерепортажи множились. Как и после убийства Джона Кеннеди, возникло множество теорий заговора: утверждали, что убийца действовал не один, что он был агентом ФБР, ЦРУ или наемником. Но на самом деле Чепмен действовал в одиночку. Он был одержим бредовыми идеями – говорил, что голоса приказали ему убить Джона. Позже выяснилось, что Чепмен завидовал славе и богатству Джона и сам жаждал известности. Вместо этого он получил ненависть и презрение.

В течение недели офис мэра Нью-Йорка Эда Коха организовал панихиду по Джону. Поклонников призвали собраться в Центральном парке в воскресенье, 14 декабря, в 14:00. Йоко попросила, чтобы в начале церемонии радиостанции по всему миру замолчали на десять минут. Более 100 тысяч человек собрались в Центральном парке, где был установлен портрет Джона. На холоде было море плачущих людей. Некоторые держали плакаты: «ДАЙ МИРУ ШАНС», «ВООБРАЖЕНИЕ», «МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, ДЖОН». Ровно в 14:00 воцарилась тишина. Аналогичные панихиды прошли в Лондоне, Ливерпуле и других городах. Через десять минут молчание прервали звуки «Imagine». Затем зазвучали другие песни Джона: «In My Life», «All You Need Is Love», «Give Peace a Chance».

Годы спустя Йоко вспоминала: «Когда он умер, небо стало серым. В день похорон пошел снег, будто небо плакало вместе с нами. Но эти десять минут молчания, объединившие весь мир, создали самое прочное кольцо на планете – мы стали одной семьей».