С одной стороны, Йоко была заинтригована Джоном, с другой – нервничала и сомневалась. Ее отношения с Тони дали трещину, но теперь она осознавала уровень известности Леннона и опасалась того, как его слава может повлиять на ее жизнь, если они сблизятся. Тем не менее, когда Джон прислал за ней машину, приглашая в свой дом в Кенвуде, она согласилась. Йоко не знала, чего он хочет.

Когда Йоко приехала к Джону, он сказал ей, что ознакомился с ее «Списком продаж Оно». Среди объектов значился «Дом из света» – «конструкция из преломленных лучей, меняющаяся в зависимости от времени суток». Леннон пожелал установить такой у себя в саду. «Я сказала тогда: „Это мило… но в то же время концептуально“», – вспоминала Йоко.

После той встречи их телефонные разговоры участились. Они обсуждали музыку, философию, литературу, религию (Джон увлекся буддизмом), политику и искусство. Его живо интересовал авангард, и Йоко рассказывала о Флюксусе. Он был знаком с творчеством Кейджа, экспериментировал с додекафонией и электроникой, но жаждал новых знаний. Джон откровенничал о своем разочаровании в статусе «битла», она – о непонимании, которое встречали ее работы.

Они также говорили о своих семьях и детских травмах. На первый взгляд, их детство было совершенно разным: роскошная жизнь Йоко в богатой токийской семье из высшего общества разительно контрастировала со скромным детством Джона в ливерпульском районе низшего среднего класса. Но несмотря на разницу в обстоятельствах, оба страдали от отсутствия родителей и их равнодушия. В детстве каждый из них чувствовал себя непонятым и одиноким, задаваясь вопросом: «Со мной что-то не так? Я сумасшедший? Или это мир сошел с ума?» И они оба все еще страдали. Они были одиноки и иногда впадали в депрессию.

Кроме того, оба были разочарованы в своих браках.

Отношения Йоко с Тони стремительно ухудшались. Однажды утром она проснулась и поняла, что он не ночевал дома: его половина кровати осталась нетронутой. «Я осознала, что в моей жизни образовалась полупустота», – говорила Йоко. В ее воображении возникла комната, где все – кровать, стол, стул, чашка с блюдцем – было разрезано пополам.

«Половина комнаты» воплотилась в арт-объект, когда Йоко предложили выставку в галерее Lisson. Она хотела создать инсталляцию, но нуждалась в спонсоре. Раньше сбором средств занимался Тони, но теперь, учитывая их натянутые отношения, Йоко пришлось заниматься этим самой. Это ее смущало. Неохотно она обратилась к Джону. «Было что-то грустное в том, чтобы делать из Джона Леннона мецената, когда он сам был таким блестящим художником», – признавалась она. Поэтому добавила: «Почему бы тебе не добавить в экспозицию и свою работу?»

Она объяснила концепцию «Половины комнаты», и он мгновенно предложил «разместить вторую половину в бутылках». Это стало бы его вкладом в выставку.

«Меня потрясла эта идея. Я просто стояла и молчала. Это было прекрасно», – вспоминала Йоко. Дело было не только в том, что он понял ее замысел: «Тогда я осознала: мы на одной волне».

И если Йоко была потрясена, встретив родственную душу, то Джон ликовал, наконец найдя того, кто его по-настоящему понимал, – человека, готового поддержать даже самые эпатажные идеи. «Половина комнаты» стала первой в череде их совместных работ, которые перевернут жизни обоих.

Выставка Йоко «Половина ветра» (также известная как «Йоко плюс Я») открылась 11 октября 1967 года. Среди экспонатов был «Стеклянный молоток» – хрупкий сверкающий инструмент, который рассыпался бы при ударе (еще один призыв к миру). Но центральным элементом стала инсталляция, воплотившая ее идею «Половина комнаты»: интерьер квартиры, где каждый предмет – стулья, книжная полка, ваза с цветами – был выкрашен в белый и разрезан пополам. Недостающие половинки были заключены в «Воздушные бутылки», по замыслу Джона, – стеклянные сосуды с этикетками вроде «Половина стула».

Джон не присутствовал на открытии, сославшись на «нервозность». В 2014 году Джонатан Джонс, беседуя с Йоко о той выставке для The Guardian, писал: «Как и разделенная пополам комната, название выставки говорило о потере, отсутствии, незавершенности». Сама Йоко признавалась: «Мы все – лишь половинки». Но Джонс увидел в этом не утрату, а намек на будущее: «На самом деле, в тот момент она была в процессе поиска своей второй половинки – Леннон же помогал с выставкой».

Спустя пару месяцев Йоко пригласили показать «Задницы» и другие работы на фестивале искусств в Бельгии. Она отправилась туда. Затем вместе с другими художниками поехала в Париж, где выступала со своими голосовыми экспериментами в кафе. После выступления к ней подошел зритель и сообщил, что Орнетт Коулман – легендарный джазовый саксофонист, руководитель оркестра и композитор – находится в зале и хочет с ней познакомиться.

«Орнетт сказал мне: „Мне нравится, что ты делаешь со своим голосом. Хочешь создать что-то вместе? Я скоро буду выступать в Альберт-холле [в Лондоне]“», – вспоминала Йоко.

«Знаете, если ваша группа готова исполнить мою композицию, я согласна», – ответила она, хотя изначально не планировала так скоро возвращаться в Лондон.

«Когда я сказала, что произведение должно быть моим, Орнетт рассмеялся, но согласился», – вспоминала Йоко.

Йоко тогда подумала: «Ладно. Я вернусь и сделаю это, потому что это звучит по-особенному. Я вернусь в Лондон только за этим и чтобы проведать свою дочь».

Йоко написала партитуру для группы Коулмана, но музыканты не обрадовались перспективе играть произведение «какой-то чудачки» (как она сама иронизировала). «У них были некоторые возражения, но они уважали Орнетта. Он сказал им: „Просто играйте так, как она говорит“».

«Как она говорит» означало, что они должны игнорировать тот факт, что в партитуре Йоко не было нотной записи. Это был набор письменных инструкций. Например: «Вспомните дни, когда вы молча страдали 10 дней вечности, прежде чем отдать себя, – и все же боялись это сделать, потому что ваш дар был настолько искренним и тотальным, что вы знали: за этим последует смерть».

Или указание для второго раздела: «Полная тишина – посмотрим, как долго мы сможем ее выдержать или как долго она необходима. Это самая нежная тишина – словно при занятиях любовью».

Репетиции и концерт, прошедшие на сцене Альберт-холла, были записаны. Йоко исполнила произведение под названием «AOS» – сочетание японского слова «ао» («синий») и последних трех букв английского слова «chaos» («хаос»), отсылающее к «синему хаосу войны», – вместе с квартетом Коулмана. Версия, записанная во время репетиции, длилась семь минут и позже вышла в альбоме Yoko Ono/Plastic Ono Band. Критик С. Виктор Аарон писал: «Я не фанат „кошачьих воплей“ Оно, но, к удивлению, звучит с группой Коулмана удивительно органично в „AOS“. Пока Коулман играет на трубе, Оно использует свой бессловесный вокал как саксофон».

Этот концерт был важен для репутации Йоко – Коулман, как уважаемый мэтр, открыто принял ее творчество.

Пока Йоко готовилась к выступлению с Орнеттом Коулманом, Джон в сопровождении Синтии отправился в ашрам Махариши Махеш Йоги в Ришикеше, Индия, чтобы изучать трансцендентальную медитацию – по настоянию друга-битла Джорджа Харрисона. Харрисон нашел духовные ответы в учении Махариши и надеялся, что Джон, Пол и Ринго последуют его примеру. Синтия, в свою очередь, верила, что поездка укрепит их брак. Однако, как она позже писала, «в Индии Джон становился все холоднее и отстраненнее. Он рано уходил из нашей комнаты, почти не разговаривал со мной, а через пару недель и вовсе заявил, что хочет переехать в отдельную комнату, чтобы у него было больше личного пространства. С тех пор он игнорировал меня как наедине, так и при других».

Позже Джон признавался мне: «В Индии я пытался достичь Бога, но чувствовал себя самоубийцей». Учение Махариши не помогло. Единственным спасением стала переписка с Йоко. Они обменивались открытками и письмами. Типичная открытка от Йоко напоминала инструкцию из ее перформансов: «Я – облако. Ищи меня в небе».

«Я вглядывался в небо, пытаясь разглядеть ее, а наутро бежал на почту за новым посланием. Это сводило меня с ума», – рассказывал Джон. Он не мог перестать думать о ней.

«Вернувшись из Индии, я понял: причина была в том, что влюбился в нее», – сказал он мне.

Тем временем Тони, муж Йоко, то появлялся, то исчезал. Иногда он пытался наладить с ней отношения. Однажды он предложил ей вместе с Кёко поехать на юг Франции, но Йоко отказалась. В мае 1968 года Тони и Кёко отправились туда вдвоем.

Синтия тоже была в отъезде – на каникулах в Греции, – когда Джон пригласил Йоко приехать к нему домой. За полтора года их платоническая дружба переросла в нечто большее. Когда Йоко приехала, поначалу было неловко. Они поднялись в его домашнюю студию, где он включил ей свои записи – «всякую психоделику, комедийные штучки и электронную музыку», как вспоминал Джон. Йоко предложила записать что-то вместе. Они приняли наркотики и начали экспериментировать. «Она издавала свои странные звуки, а я нажимал разные кнопки на своем магнитофоне и получал звуковые эффекты, – рассказывал он. – А на рассвете мы занялись любовью».

Йоко и Джон не раз повторяли эту историю. «Мы с Йоко были на одной волне с самого начала, с той первой ночи, – говорил Джон журналисту Рею Коулману, еще одному своему биографу. – Тогда я понял: мой брак с Синтией исчерпал себя».

Год спустя на вопрос, как встреча с Джоном изменила ее жизнь, Йоко ответила: «Он перевернул все. До встречи с ним я была очень одинока… Благодаря встрече с ним я раскрылась – через любовь. Это величайший дар в моей жизни».