Хутор Терновая балка 1777 год.

После заключительной речи атамана, все стали расходиться по своим куреням. Направился к дому и наш главный герой, ведя за собой двух лошадей и знатную красавицу. На душе было муторно – скудная доля в добыче, колючий холод пленницы и слова Чиги, изрядно подпортили настроение. Оно конечно, сочная фигура ясырки и её прекрасный лик, волновали воображение, но прав был Чига, тысячу раз прав, что ему делать с такой знатной и гордой волчицей, да ещё и без денег? Она же ему всю душу изгрызёт, не будет с ней счастья. Таких, как эта полонянка, Демид вдоволь навидался ещё в своём двадцать первом веке. Для них даже придумали особое название – ЧСВ, что значит «чувство собственной важности». Даже выглядела татарка как настоящая ЧСВшница, потому как именно к такому образу они стремятся, закачивая силикон во все возможные места.

В современном мире, много появилось девушек, уверенных в том, что жить им положено только за счёт мужчин, которые обязаны их не только обеспечивать, но и вообще, находиться рядом в роли прислуги.

В общем, как в той песне Высоцкого: «Ну а ей в подарок нужны кольца, коньяки, духи из первых рук, а взамен, немного удовольствий, от её сомнительных услуг».

* * *

Демид привёл пленённую татарку в свой курень и в первую очередь усадил за стол. Последние сутки нелегко прошли для обоих, нужно было поесть, выпить и немного расслабиться.

Несмотря на то, что завоёванная красавица досталась ему по праву победителя, казак вовсе не желал обращаться с ней как с безвольной рабыней. Напротив, он надеялся расположить гордячку к себе лаской, потому и выставил на стол всё самое лучшее – вяленое мясо, фрукты, свежий каравай и бутыль редкого покупного вина, специально припасённого на особый случай. Однако, ясырка даже не притронулась к еде. На все попытки Демида завязать разговор, она отвечала надменным молчанием, лишь сверкая на него своими чёрными, как ночь, глазами. Казак и так, и этак старался угодить пленнице – подливал вина, подкладывал самые лакомые куски, насколько мог, пытался быть ласковым и обходительным. Куда там! Татарка сидела словно каменная статуя, презрительно поджав губы. Наш герой конечно понимал, что она пережила сильный стресс и всё такое, и была бы пленница напугана, то он, пожалуй, оставил бы её в покое, ну, по крайней мере, на сегодня.

Но в глазах её читался не страх, а только лишь одно ледяное презрение, от которого у парня уже начинала закипать молодая кровь.

Наконец, терпение Демида иссякло, плюс ещё винцо тоже сделало своё дело, и он сорвался. Вскипев, он опрокинул стол с недоеденным ужином, и сгрёбши невольницу в охапку, поволок на кровать. Та отбивалась и шипела как дикая кошка, но против мужской силы не могла ничего поделать. Демид, безо всяких церемоний, начал срывать с пленницы цветастые тряпки, не обращая внимания на её сопротивление. Взгляд его упал на многочисленные золотые украшения, доселе скрытые под одеждой. «Ого, да я, никак, сорвал куш!» – восхитился про себя Демид, но эта мысль быстро исчезла – сейчас его занимало совсем другое.

Чёрная похоть скрутила казака, и он уже ни на что не обращая внимания, овладел строптивой ясыркой. Поначалу, та лишь обречённо закусывала губу со слезами на глазах, но постепенно, боль сменилась новыми, незнакомыми доселе ощущениями, и красотка сама не заметила, как начала отвечать на грубоватые ласки. Близость, начавшаяся с борьбы и истерики, неожиданно для обоих, перешла в жаркие обьятия полные взаимного обожания. Безумная агония охватила любовников, казалось, что летающие вокруг них искры страсти вот вот подожгут дорогую деревянную крышу.

Когда всё закончилось и волшебство рассеялось, казак перевернулся на спину и блаженно затих, переводя дыхание. Первым делом, он потянулся к вину и сделал несколько жадных глотков прямо из бутылки. После чего, начал разглядывать и любовно поглаживать по бёдрам замершую в оцепенении девушку. Потом, взгляд его перекинулся на драгоценности, что валялись на кровати вперемешку с разорванной одеждой. При виде такого богатства, глаза Демида вспыхнули жадным огнём и он даже на время позабыл про свою красавицу. Казак принялся перебирать в руках золотые цепочки и браслеты, поминутно вздыхая от удовольствия. В этот момент, пленница покосилась на него, потом села, поджав ноги, и стала смотреть на своего насильника уже с нескрываемой ненавистью. Парень этого не заметил, и продолжал изучать драгоценности, довольно напевая себе под нос: «Кольца и браслеты, серьги и жакеты, разве я тебе не покупал..»

– Не покупал! – зло перебила его девица, впервые подав голос.

Демид от неожиданности вздрогнул. Надо же, татарка, оказывается, по-русски шпрехает!

– И чё? – ухмыльнулся он, со звоном роняя цепочку на одеяло. – Ты теперь моя рабыня, стало быть, и всё твоё добро принадлежит мне.

– Чего захотел! – вспыхнула красотка, и глаза её вновь загорелись, но только теперь уже не от страсти, а от дикой ярости. – Ты мне должен новые дарить, а не эти забирать!

Такая дерзость, казака озадачила, вот как быстро появилось самое его нелюбимое слово «должен». Ну что ж, классика жанра ЧСВ. Не так, конечно, он себе представлял общение с пленницей.

– Ты чья будешь-то? – решил сменить тему Демид. – И как звать тебя?

– Я Малика, дочь мурзы, невеста самого хана! – с достоинством ответила пленница. – А украшения эти – мои, и не тебе урус ими распоряжаться!

– Будем знакомы, Малика. Я Демид Игнатьевич Котов, – представился казак и хмыкнул: – Да будь ты хоть трижды ханская невеста! Теперь-то ты моя ясырка. Так что изволь покориться и не перечить.

Малика только фыркнула и отвернулась.

– А откуда ты русский знаешь? – улыбнулся ей в спину Демид.

– Отец заставил, даже слуг ко мне приставил из урусутских рабов, так и пришлось ваш поганый язык выучить, – ответила Малика, не оборачиваясь.

– А папаша твой не дурак, ты в него надеюсь? – подшутил казак.

Ответом было презрительное молчание.

– Так, может, познакомишь? – не унимался Демид. После того как он выпустил пар, у него заметно приподнялось настроение.

– Не дождёшься, урус! Лучше удавлюсь, чем твоей стану. У хана дворец, власть. Он не тебе чета. В своей халупе будешь таких же замарашек тискать, и то недолго. Отец за меня весь ваш проклятый улус с землёй сравняет. Я его попрошу, чтоб тебя евнухом сделал, будешь в его гареме дерьмо за жёнами выносить!

– Эх, видно ты не в папашу, жаль, – продолжал веселиться наш герой. – Отец твой далеко, а я здесь. А ну как придушу за такие слова? – и немного помолчав, прибавил: – Да и какая ты теперь ханская жена, невинность-то уже, тю-тю.

Последние слова возымели действие, Малика, не оборачиваяь, закрыла лицо руками и заплакала. Демиду стало совестно. Зря он начал отвечать обидой на обиду, она-то баба дура, ну а он-то куда попёр.

– Малика, не плачь, – попытался он утешить девушку, нежно положив руку ей на плечо. – Подумаешь хан, у него таких жён штук триста, а у меня ты одна. Любить тебя буду, хорошо заживём.

– У него фонтан во дворце, денег без счёту! Каждый день бы в разных нарядах ходила! – заголосила Малика ещё сильней, обливаясь слезами.

На это Демид ничего не ответил, только скривился и отвернулся спать. Всё было предельно ясно.

* * *

С тех пор, потекла у Демида жизнь кислее прокисшего молока. Малика, хоть и делила с ним ложе, нравом оставалась злее степной гадюки. То еда ей не по нраву, то хоромы тесные, то просто жизнь не мила. Изводила Демида придирками и нытьём, покоя не давала. Но при этом было видно, что она всё-таки по-своему полюбила казака, просто в силу своего характера не могла быть другой. Наш герой это понимал, и на первых парах даже пытался как-то найти с ней общий язык, думая про себя, что, мол, «стерпится – слюбится». Но все его попытки сгладить углы были тщетны.

Со временем, всё это привело к тому, что он просто стал очень редко бывать дома, чем приводил свою сожительницу в ещё большее неистовство. Получался настоящий круговорот обид – она была злая на то, что его нет и ей скучно, а он, в свою очередь, не хотел идти домой, потому что там вечно недовольная Малика. Опять как в песне Высоцкого: «Тут за день так накувыркаешься, придёшь домой – там ты сидишь, ну и меня, конечно, Зин, всё время тянет в магазин, а в магазине там друзья, ведь я же, Зин, не пью один».

Магазинов на хуторе не водилось, зато весёлых друзей было в достатке. Демид стал постоянно пропадать у Патехи, или захаживал проведать выздоравливающего Вальта.

Вот и сегодня, едва солнце закатилось, подался Демид в гости к Семёну. На пороге его встретили радостными возгласами – у Патехи уже вовсю была гулянка в разгаре. За столом сидели казаки с красными от горилки лицами, дым стоял коромыслом.

– Дёма, брат! – раскинул руки Патеха. – Заходи, гостем будешь! Садись рядком, выпьем по маленькой.

– И по большой! – подмигнул Чига, подвигая Демиду полный штоф.

Выпили, крякнули, закусили. От забористой горилки, у измученного личной жизнью казака немного потеплело на сердце.

– Ты чё невесел, друже? – пихнул его в бок Патеха. – Никак прынцесса твоя житья не даёт?

Все засмеялись, загалдели. Хутор маленький, всё на виду, ничего не скроешь, и люди уже давно прознали про тяготы Демидовы. Тот лишь отмахнулся и снова потянулся к стакану.

– А ты её это… Вожжами! – посоветовал один казак. – Чтоб знала, кто в хате хозяин.

– Не, братцы, бабу вожжами нельзя, – покачал головой другой. – Её лаской брать надо. Мягко стелить, да жёстко спать!

Снова грянул хохот. Демид хмуро отвернулся. Легко рассуждать тем, у кого жёны – шёлковые да ласковые. Кто ж его, горемычного, поймёт?

– Дёмка, не кисни! – хлопнул его по плечу Чига. – У моей Стешки подружка есть – девка работящая, весёлая. Познакомлю по-свойски, глядишь, и тебе обломится.

Демид скривился и опрокинул в себя очередную чарку. Хорошо Чиге шутить, он-то от жены в масле катается, она у него добрая, и слово ему поперёк не скажет. А тут…

– Эх, братцы, – вздохнул он в пространство, – чую, не даст мне Малика житья. Гонору много, замашки как у царевны. Не знаю что и делать с такой.

Казаки примолкли, сочувственно закивали. Да, попалась Демиду ясырка – не позавидуешь. Но делать нечего, знать, судьба у него такая. Одному Богу ведомо, через какие испытания казака провести, прежде чем счастьем наградить. Утешали Демида как могли, подливали горячительного. Чига песню затянул – старинную, казачью. Про то, как молодой казак полонянку-турчанку приручал:

Демид слушал, вздыхал тяжко, подпевал вполголоса. Ох, как знакомо ему это! Как близко к сердцу… Он и вправду иногда опасался, как бы Малика его спящим не прикончила за все обиды. С неё станется, оттого и неуютно чувствовал себя, в своей же хате.

* * *

Тем временем, жизнь на хуторе текла своим чередом. Казаки, которым в набеге достались пленницы, уже вовсю окольцевались со своими татарками. То тут, то там слышался весёлый смех, забавные перепалки и даже звонкие песни. Молодые жёны оказались не только пригожи, но и на редкость хозяйственны. Как могли, они старались угодить своим мужьям и по всей видимости были вполне счастливы со своими захватчиками. В отличии от Малики, остальные ногайские девушки были из простых бедных семей и не избалованы роскошью. Поэтому казачий быт им пришёлся очень по вкусу. А в сравнении с ненадёжными переносными юртами, продуваемыми всеми ветрами, хуторские хаты казались татаркам вершиной комфорта и благополучия.

Демид только диву давался, глядя на семейную идиллию этих смешанных браков и на то, как легко был преодолён языковой барьер, ведь не все татарки знали русский. Но правда, за столетия, казаки с ногайцами много набрались общих слов, и худо-бедно могли понимать друг друга всегда.

Вот например, Бэн со своей Гюзелью с утра до ночи ворковали, будто голуби на минарете:

– Бэник, свет моих глаз! – прижималась к мужу татарка. – Ты сегодня опять на охоту пойдёшь, да? А как же я, одна-одинёшенька, словно луна в пустыне?

– Ненадолго, мой сладкий инжир! – обнимал её Бэн. – Вот подстрелю пару уточек – и сразу обратно, к тебе, жемчужине моего сердца.

– Ах, какой ты у меня хороший муж, да будет благословенна твоя борода! – млела Гюзель, обвивая шею Бэна руками. – Клянусь чадрой моей бабушки, как обниму – сутки из постели не выпущу! Будем любовь делать, пока муэдзин не охрипнет!

Бэн только посмеивался в усы да прижимал Гюзель крепче. Знал, шайтан, на что подписывался, когда татарку в жёны брал!

И приятель его, Чуб со своей Айшой, тоже жили душа в душу. Бывало, зайдёт он в курень после тяжкого дня, а она уж тут как тут – в губы целует, ластится.

– Ах, Чубик, устал бедненький, да? Сейчас Айша тебе самый вкусный шербет сделает, от всех забот излечит!

– Шербет – это хорошо, – ухмылялся казак плотоядно. – Да только мне бы сейчас другого мёда отведать, жёнушка!

– Ай, бесстыдник! – шутливо шлёпала его по руке Айша. – Сначала кушать, потом – любовь делать!

– А может, наоборот, а? – прижимал её к себе Чуб, играя бровями. – Чё ты как неродная, слухай! Чи совсем меня не любишь? Може, мне к соседке Фатиме наведаться, она меня приветит…

– Чтоб тебя джинны унесли, негодник! – притворно сердилась Айша, а в глазах черешневых – озорство и неприкрытая страсть. – Ну ладно, иди сюда, мой сладкий урюк, покажу тебе рай Магомета!

– А ну, покажи мужу, как татарки любовь делают! Чтоб до утра ноги не ходили!

В общем, надо ли говорить, что через пару лет по хутору уже бегали маленькие казачата со скуластыми личиками и чуть раскосыми глазами.

* * *

Не забывал Демид и про Вальта. Каждый день проведывал своего раненого товарища. К тому же, это был дополнительный повод свалить из дома.

Поначалу, Валет был очень плох, и двое суток пролежал в беспамятстве, под чутким присмотром двух молодых вдовушек, которые находились при нём посменно и всё-таки вытащили его из небытия. Но как очнулся, начал быстро поправляться, и Демид вообще стал у него частым гостем: можно в картишки перекинуться, душу излить, пофлиртовать с миловидными девушками.

Глядя на этих добрых, заботливых, весёлых молодок, ему ещё меньше хотелось возвращаться домой, где его ждала Малика. Рассказывая Вальту про неё, Демид не знал, как тот страдает и завидует ему, особенно когда он описывал в подробностях положительные стороны их совместной жизни, а именно то, как Малика хороша собой и как сладко с ней в постели. Разговоры о её скверном характере Валет пропускал мимо ушей, как нечто несущественное, уверенный в том, что характер – дело поправимое, а вот красота – это да!

Поэтому, как только Егор встал на ноги, то первая прогулка, которую он совершил, была в гости к своему измученному семейной жизнью приятелю. Не терпелось наяву увидеть реальное воплощение своих грёз.

Демид как-то сразу почуял его истинные намерения, которые тот весьма неумело скрывал. При первой же встрече выздоравливающего с татаркой, сразу стало ясно, откуда ветер дует: завидев Малику, Валет чуть заново не впал в беспамятство – сначала остолбенел, потом начал что-то бессвязное бормотать под насмешливый взгляд хозяина хаты.

Демида эта ситуация позабавила и даже доставила удовольствие, всегда приятно, когда друзья завидуют на твою даму. Укол ревности он испытал только тогда, когда гость, придя в себя и немного раздухарившись, разделся по пояс, якобы для того, чтобы показать другу, как заживает рана, а на самом деле нарочно, чтоб Малика заценила его распрекрасного дракона. Мог бы просто оголить плечо, но нет, гость полностью снял рубаху и, будто забыв про неё, оставался сидеть растелешённым, то и дело постреливая глазом на «виновницу торжества».

Этот цирк начал раздражать нашего героя, к тому же, коварный трюк обольстителя удался, и татарка с интересом пялилась на его спину. Каторжные татуировки ей уже приходилось видеть на рабах, а вот цветной дракон в японском стиле смог её заинтриговать. Наконец не выдержав, Демид цыкнул:

– Егорка, ты чё в гостях распанахался?

– Звиняй, Дёма, как башкой вдарился, стал позабывать местами, вот и про рубаху забыл, – ответил Валет с наивной фальшивой улыбкой.

«Ты ещё скажи, тут помню, тут не помню», – зло пошутил про себя Демид. Однако, волна ревности быстро сошла на нет и сменилась безразличием к происходящему. Не было всё-таки у казака настоящей любви к своей пленнице, одна только страсть, да и то уже изрядно притухшая под напором постоянных проблем и скандалов.

* * *

С того дня, начал Валет потихоньку закидывать удочки насчёт Малики, мол зачем Дёме мучиться с такой злыдней и лучше её продать. Потом, о том что продавать за пределами хутора такую знатную особу опасно и можно вместо барыша голову потерять, и наконец, о том, что кому попало тоже отдавать негоже, жалко девку, и что он, Егор, в принципе готов ради друга взять на себя такую обузу и даже отдать за неё свою долю с набега. Демид поначалу отшучивался, потом стал задумываться.

И вот, как говорится, сколь верёвочке не виться… В общем, после очередного ухода из дома с криками и громким хлопаньем двери, он в сердцах поспешил к своему завистнику и зло объявил с порога:

– Ладно, хер с тобой. Забирай. Даром забирай. Долю с набега себе оставь, пригодится.

Демид, конечно, немного лукавил в своей доброте, украшения Малики он твёрдо решил оставить себе, а они стоили против Егоркиной доли раз в десять больше. Без своих побрякушек, татарка точно впадёт в ярость, и Вальта ждёт настоящий ад. Но это уже его проблемы, будет знать, как кадрить чужих подруг своими татухами.

– Братка! Век не забуду! – проникновенно выдохнул самый счастливый человек на свете. – Не обижу красавицу, любить буду, женюсь!

– Не забудешь, – злорадно ответил Демид, понемногу остывая, и, глядя в придурковатое от радости лицо друга, начал уже опасаться, не поспешил ли он с таким решением, уж очень хороша злыдня, не пожалеть бы потом…

Однако, сдавать заднюю было уже поздно, отбросив последние сомнения, Демид заявил:

– Сейчас пойдём, а то вдруг передумаю.

Валет правильно оценил ситуацию и не стал мешкать, сразу послушно последовал за товарищем.

Вернувшись в свой курень, Демид оставил Егора на пороге, а сам зашёл в хату, и ни слова не говоря, начал срывать с татарки украшения. Для этого пришлось одной рукой прижать её к стене, а другой освобождать от ценностей прекрасное тело и отбиваться от яростных атак. Закончив своё чёрное дело, Демид вытолкал девушку на улицу, прямо в руки новоиспечённому жениху. Тот подхватил свою невольную невесту и потащил её к себе домой. Бедная Малика, никак не ожидавшая такой подлости от любимого, отчаянно кричала и отбивалась, но Валет, не обращая внимания на сопротивление, железной хваткой удерживал её, приговаривая какие-то неуместные успокоительные слова. Малика в это время, то и дело жалобно оглядывалась назад, в надежде, что Демид всё же одумается и заберёт её обратно, но тот уже не видел этой душераздирающей сцены, он стоял посреди хаты и смотрел в стену, закрыв уши руками, чтобы не слышать вопли с улицы. Его трясло как в лихорадке.

Всё, дело было сделано, мосты сожжены.

Оставшись один в тишине, Демид в первую очередь налил полный стакан самогона, опрокинул махом. Крепкий дух ударил в голову. Добравшись до топчана, казак повалился ничком не снимая сапог, отдышался.

До вечера он пил, пытаясь забыться и уснуть, но сон не шёл: всё Малика мерещилась в жарких объятиях Егора. Поворочавшись без толку, Демид стонал сквозь зубы и вставал за очередной порцией горилки и душистого табака. В конце концов, изрядное количество спиртного всё-таки сделало своё дело, и несчастный казак наконец провалился в тяжёлый как плита сон, но это уже случилось далеко заполночь…

Впрочем, как следует выспаться горемыке так и не удалось, ещё не наступило утро, как его разбудили истошные крики. Продрав глаза, он выскочил на улицу и обомлел – Егоркина хата пылала как свеча! Казаки поливали огонь из вёдер, да куда там – пламя гудело сильнее прежнего.

Как позже выяснилось, когда Валет, натешившись с предметом своих давних вожделений, уснул с блаженной улыбкой на губах, Малика выбралась на улицу, обложила хату соломой и подожгла, после чего благополучно сбежала. Потом ещё говорили многие: «Повезло Валетику, могла же и кокнуть спящего, как в той песне».

– Ах ты ж курва! – надрывался бедный Егор, наивно пытаясь сбить жар зипуном. – Погодь, ведьма, допрыгаешься!.. Убью суку!

– Никак Малика подпалила? – прищёлкнул языком Чига. – Ох и горяча чертовка! Глянь, какой пожар учинила! Жар-птица, а не баба! Егорку-то как приласкала, а? Любо-дорого глядеть!

– Цыц, охальник! – рявкнул дед Касьян, кряхтя с натуги. – Нашёл время балясы точить! У человека горе, а ты зубоскалишь!

Пламя бушевало до рассвета, слизывая курень дочиста. Когда жар утих, Валет без сил опустился на перевёрнутое ведро, понурив голову. Демид подсел рядом на корточки, приобнял друга за плечи:

– Не горюй, братка. Перебирайся ко мне, покуда свой курень не сладишь. Места на двоих хватит.

Правда, при этом он подумал про себя: «Только хотел спокойно один пожить, и тут на́ тебе». Но ещё раз посмотрев на осунувшееся, враз постаревшее лицо друга, постыдился своих мыслей. Они ещё немного посидели и пошли к Демиду пить горькую, благо сейчас не было для нашего героя лучшего собутыльника, чем Валет, будет с кем обсудить, как бабы могут испортить жизнь вольному казаку и как этому же вольному казаку тяжко без баб…