Хутор Терновая балка 1778 год.

А на хуторе, тем временем, жизнь кипела вовсю. Новоприбывшие донские казаки обустраивали свои курени, приводя в них местных казачек. Что ни день играли свадьбы, или просто устраивали гулянки без всякого повода – чисто для души. Чига, на правах атамана, не пропускал ни одного события, будь то обычная пьянка или кулачные бои, которые издавна любили казаки.

Если раньше, по традиции, бились один берег с другим, то теперь, в эти соревнования включились и донцы, не уступавшие местным в удали. Особенным вниманием, пользовался новый друг Вальта – Тихон, или Кийоши, как когда-то назвали того родители в далёкой Японии. На его двуручную катану и расписное тело приходили посмотреть как в музей.

Чига, наблюдая за очередным боем, где Кийоши легко одолел двух здоровенных казаков, не удержался от комментария:

– Эй, японская душа! Ты б хочь трошки поддавался, а то наши зовсем сраму наберутся!

Кийоши, вытирая пот со лба, ухмыльнулся:

– Чига-сан, есри я буду поддаваться, то как же ваши мородцы научатся драться по-насутоящему?

– Да уж, – хохотнул Чига. – Твоя правда брат! Лупи по мордасам, нихай понимають! Глядишь, так и переймут твою науку, вскорости зачнут тебе харю чистить!

– О, это быра бы борьшая честь дря вашего хутора, – парировал Кийоши с серьёзным лицом, вызвав ухмылку теперь уже на лице атамана.

Всех казаков, а особенно Чигу, чрезвычайно забавляло, как Кийоши заменяет «л» на «р». Поэтому, они всячески подтрунивали над ним, придумывая разные хохмы на эту тему.

Однажды вечером, когда Чига, Валет и Кийоши сидели за столом, попивая горилку, атаман в очередной раз захотел подшутить над японцем:

– Слышь, Тихон, а как ты девку будешь соблазнять, как на сеновал затащишь?

Кийоши, не моргнув глазом, ответил:

– Скажу ей: «Курасавица, пойдём со мной, буду тебя рюбить!» – при этом он так яростно произнёс слово «рюбить», как это присуще всем японцам, что кажется даже послышался звук топора, разрубающего полено.

Чига расхохотался:

– Ну, брат, от такого приглашения, спаси Христос! Чи радоваться, чи бечь подальше!

Валет был на седьмом небе, он черезвычайно гордился своим другом, особенно когда тот запросто побеждал в рукопашную самых сильных бойцов, а своим японским мечом показывал такие чудеса, что даже бывалые казаки только восхищённо протягивали: «Ну-у-у».

Вообще, Кийоши очень гармонично вписался в казачье братство. Если бы не цветные татуировки и японская катана, то он даже особенно бы и не выделялся на хуторе: раскосыми глазами тут никого не удивишь (спасибо ногайцам), да и в целом, национальный состав местного контингента был настолько разнообразен, что пожалуй, только африканец смог бы оказаться тут «белой вороной», как бы забавно это не звучало. Когда на выгоне собиралась толпа, то в пору было петь «Интернационал»: вот белокурый славянин стоит в обнимку с настоящим горцем, а рядом с ними улыбается чистый Бату-хан, в расшитом халате и казачьими усами на азиатском лице. Кубанский говор беспрестанно мешался с кавказскими наречиями и при этом щедро удобрялся словечками из ногайских улусов. Одно слово – Россия.

Тем временем, наш главный герой почти не участвовал в этих игрищах. Лиза стала требовать к себе больше внимания, поскольку была уже непраздна, на радость мужу и деду Калгану. Тот ждал внука как Бога, уверенный в том, что будет именно казак. Старик уже предвкушал, как будет его воспитывать.

А свободное от домашних дел время, Демид любил проводить с Воронцовым за преферансом. Обычно они играли вдвоём, как говорят «с болваном», но иногда захаживал и сам капитан Никулин, и тогда уже расписывали полноценную пулю.

– Господа, а вы слышали анекдот про одного офицера, заядлого игрока в преферанс? – как-то раз начал Демид, раздавая карты.

Никулин и Воронцов отрицательно покачали головами.

– Так вот, – продолжил Демид, положив прикуп рядом с собой, и для большей интриги накрыв его рукой. – Хоронят офицера, заядлого преферансиста. На похоронах стоят два его приятеля, партнёры по игре. Один задумчиво говорит другому, указывая взглядом на покойника: «А вот если бы я тогда зашёл с семёрки пик, ему бы было ещё хуже».

Воронцов довольно рассмеялся, он вообще любил и ценил разные приколы, которыми одаривал его Демид, понимая их эксклюзивность в этом времени. А вот Никулин, лишь чуть улыбнулся и сухо произнёс:

– Раз!

– Пас.

– Пас.

Демид открыл прикуп, бубновый марьяж вызвал у капитана новую улыбку, и тот, по неписаным законам преферанса, наполнил бокал казака прекрасным Шардоне.

Так, за игрой и беседами, пролетали вечера. Демид совершенно вошёл в местную элиту, и даже Чига со своим атаманством был ему теперь не чета.

Однако, и о воинской службе никто не забывал. Казаки по-прежнему несли дозор вокруг хутора и на вышках. Никулин регулярно проводил учения, показывая, как нужно оборонять хутор в случае нападения.

– Господа казаки! – громко обращался капитан к собравшимся. – Помните, что наша сила в быстроте и слаженности действий. При звуке набата каждый должен знать своё место!

Он указывал на карту хутора, расчерченную на сектора:

– Николай, твои люди занимают северный редут. Игнат, ты со своими – на южном фланге. Демид, твоя задача – организовать оборону моста.

Казаки внимательно слушали, кивая в знак понимания. Никулин продолжал:

– А теперь, отработаем действия при внезапном нападении. По моему сигналу все занимают свои позиции. Готовы? Начали!

Звон набата разносился по хутору, и казаки, как по волшебству, рассыпались по своим местам. Некоторые, впрочем, не удерживались от комментариев. Где-то в толпе послышался недовольный голос:

– Да чё мы мечемся, как ошпаренные? Нема ж никаких врагов!

На что Никулин громко ответил:

– Тяжело в учении – легко в бою, казаки! Лучше сейчас попотеть, чем потом кровью умываться!

Учения продолжались несколько часов. Никулин гонял казаков, отрабатывая различные сценарии нападения: и с севера, и с юга, и даже внезапный прорыв через мост.

– Враг прорвался в центр хутора! – кричал капитан. – Как будем действовать?

Казаки, уже порядком уставшие, но всё ещё полные энтузиазма, перестраивались, создавая круговую оборону.

– Вот так, молодцы! – хвалил Никулин. – Запомните это чувство локтя товарища. В настоящем бою оно может спасти вам жизнь!

Наконец, атаман выразил общее мнение:

– Ну-у, капитан, – сказал Чига, вытирая пот со лба. – Загонял ты нас, помилосердствуй!

Иван Никифорович хотел было возразить, но командирское чутьё ему подсказало, что своим несогласием, он может ослабить авторитет атамана перед казаками, и ненужное упрямство плохо отразится на моральном духе полка. Поэтому, чуть помедлив, Никулин провозгласил:

– Благодарю за службу! Всем отыхать!

* * *

Раз в месяц, каждый должен был нести дежурство на дальнем кордоне, том самом, где когда-то Валет впервые увидел ногайское кочевье и услышал голос прекрасной Малики.

Дежурили обычно вдвоём, чтоб можно было спать посменно. Сам Валет уже не ходил как прежде в одиночку – теперь его неизменным спутником повсюду был Тихон.

Демид же, обычно отправлялся в дозор с Патехой. После того как тот женился на своей Анфисе, их дружба заиграла с новой силой. Теперь было о чём поговорить, особенно Семён любил изливать душу своему другу о том, как несправедливо поступает с ним его жинка.

Вообще, дальний кордон был хорошим поводом отдохнуть от домашних забот, и наши приятели каждый раз ехали туда как на праздник.

В этот раз, к своему дежурству они подготовились как следует: запаслись изрядным количеством провизии, а Семён ещё и прихватил бутылочку горилки, хотя капитан Никулин строго-настрого запретил спиртное во время службы. Впрочем, для Семёна одна бутылочка была, как говорится, что слону дробина, поэтому нарушение не было таким уж злостным.

Расположившись на уже хорошо знакомом читателю месте, в лощине у реки Терновки, они накрыли поляну, и выпив по маленькой, занялись своим любимым делом, а именно, жаловаться на тяжесть супружеской жизни, точнее сказать на несправедливость и глупость баб.

Доминировал в этом занятии Патеха. Демид всё же годами был старше товарища почти вдвое, хоть тот об этом и не знал, и успел повидать своенравных женщин двадцать первого века, в сравнении с которыми заботливые, работящие казачки, смиренно сносящие даже побои, говоря при этом «бьёт значит любит», казались сущими ангелами. Поэтому, наш герой в основном просто поддакивал, поддерживая друга в его страданиях.

– Слыхал, Дёма, есть такое вино, когда с его пробку сшибаешь, из бутыля пена брызжет как с бешеной собаки? – начал издалека Патеха.

– Конечно слыхал, шампанское называется, – засмеялся Демид. Начало беседы было впечатляющим.

– О как! Гарное словцо, ладно, слухай дальше. Купил я такую вот бутыль у одного купца, целый рупь отдал, не зажидил. Ну думаю, порадую Анфисушку, нихай хочь один вечер не буде на меня наедать. Накрыла она стол, скатёрку новую постелила. Я ещё, между прочим, конфекты прикупил у того же торгаша, по его ж советам, будь он трижды проклят! По пятаку за штуку содрал, продажная душа! Гутарит, в европах бабы любят такие угощенья. Ну думаю, шабаш, чем моя любушка хуже тамошних шалав. Всего три рубля вышло на круг, барана можно было купить! Ага, сидим. Будто на именинах, смешно сказать, разрядились даже по случаю: Анфиска сарафан новый напялила, ну и я тоже, в чистой рубахе. Поставила она кружки, тоже новые, из белой глины…

– А чё ж не бокалы? – не удержался Демид.

– Кого? – не понял Семён. – Дёма, ты тоже, иной раз как брякнешь чё-нибудь, как в лужу пёрднешь, болкалы ещё какие-то выдумал, иде ты и слов таких понабрался? Ладно, ты слухай сюды. Зачал я бутыль откупоривать, а она как бахнет! Видать прокисло вино давно уж, не зря мне рожа того купчины сразу не понравилась, другой раз увижу, башку сворочу! Пробка Анфиске прямо в лоб, она в крик, пена полилась, залила и скатёрку, и новомодные конфекты, и самой Анфиске на сарафан перепало! Что тут началось! «Ах ты ж ирод, – кричит, – такой да сякой! Ты на што наши деньги потратил?! Чтоб жену свою прибить да скатерть изгадить?!» И всякое разное в таком роде. А я сижу весь мокрый как курица и токмо глазами хлопаю…

– Да-а, славно посидели! – заливался смехом Демид, представляя картину.

– А самое обидное, что она, стервь, опосля всё одно то вино вылакала. Там в бутылке ещё оставалось чуток, мине на один зуб, я и попинаться не стал. И конфекты мокрые поснедала, не погребовала. И хоть бы какое благодарствие выказала, ну или там хочь спасибочки сказала – ни боже мой! Так и сидела с недовольной личиной.

– Ну хоть в постельке поблагодарила? Шампанское баб к этому делу дюже располагает.

– Это уж как водится, – засмущался Семён. – Насчёт любови она у меня горячая, нече греха таить. Да токмо это у нас и так кажен день, а спасибо могла бы и сказать раз у год, язык бы не отсох. Как казнить меня, так она завсегда рада гутарить. К примеру, явишься домой чуть выпимши, сразу начинает свою песню: «Ах ты ж чертяка пьяный, безрогий да безрукий!» Ну и всё в таком роде. И давай распекать, ажник с меня искры летят! Я её потихонечку да аккуратненько вразумляю: «Что же ты, сучья морда, на мужа так гутаришь? Неужто казаку и выпить чуток нельзя, чёртова ты сволочь!» Бесполезно. И вот завсегда так, я одну её подлость опровергаю, так она мне другую даёт, я следующую, она мне новую подставляет, и так у нас длится всенощная, до самых петухов. Иной раз осточертеет её слухать, иду в сарай спать.

– Да-а, Сёма, такая у казака чижолая жизня. В поле враги рыщут, а дома сидит вражина ещё похуже басурман!

Семён с отчаянием опрокинул стопку, забыв даже чокнуться с товарищем, его собственный рассказ сильно разбередил ему душу.

– Ну а с другой стороны, – продолжил Патеха немного помолчав, – Бывает, придёшь домой, и ежели она молчит, не ругается, я уснуть не могу, истинный Бог! Чегой-то мне вроде как не хватает, не могу заснуть и шабаш! И вот нарочито затрону её, и давай она на меня нападать, стружку с меня сымает, а деваться некуда – нихай лютуе. От того токмо на кровати, да в работе злее буде!

– Да-а, друг, как говорится, с бабами плохо, а без баб ещё хуже! – заключил Демид, поднимая стопку. – Ну, давай за наших жинок, без них жизня была бы не та!

Внезапно Патеха замер и сосредоточился. Даже Демид услышал, как в животе у того что-то булькнуло.

– Ой, кажись каун поганый был, – простонал Семён, торопливо поднимаясь, – Вот же ж паскудница, и тут напортачила! Говорил ей не надо мочёный, лучше бы свежий положила. А ведь знает что не люблю я эту пакость, – продолжал причитать он, пробираясь через кушири и на ходу развязывая тесёмку штанов.

– Иди, иди подальше, нам тут ночевать! – подтрунивал его вслед Демид.

Семён прислушался к совету, и какое-то время ещё продолжался хруст веток, постепенно отдаляясь. Оставшись один, наш герой, ещё посмеиваясь, раскурил трубку и расположился поудобнее. Вскоре, из зарослей послышался тяжёлый стон, а потом снова хрустнули ветки.

«Ты там либо в свой навоз рухнул?» – смеясь крикнул Демид. «Тогда назад не вертайся, тикай к речке купаться, не то всем на хуторе расскажу!» – продолжал он шутить. Тишина. Потом снова послышались приближающиеся шаги, но голоса Семён не подавал.

«Чё молчикуешь? Зараз всю душу выпустил?» – снова крикнул Демид. Без ответа.

«Сёма!» – крикнул он уже громче. Но в ответ только снова похрустывали ветки, всё ближе и ближе. Причём Демид, прислушавшись, заметил, что звук уже не тот, когда Семён пробирался через заросли, хруст стоял как от медведя, а эти шаги были вкрадчивые, осторожные. Наш герой не на шутку напрягся.

«Да ради самого Христа, подай ты голос!» – уже почти без надежды выкрикнул он. Шаги замерли, и через мгновение, из кустов, прямо на него вылетело что-то круглое, и ударившись о землю, покатилось к его ногам. Казак уже успел разглядел что это было, но всё равно, ещё не веря, опустил глаза в глупой надежде, что ему показалось. Но чуда не произошло – это была отрубленная голова Патехи.

Когда ошеломлённый Демид снова поднял взор, перед ним уже стояло два татарина с нацеленными на него луками, затем появился и третий, на ходу вытирающий травой саблю. А потом, будто степная змея, из-за их спин проскользнула Малика.

– Не ждал, муженёк? – спросила она, злорадно улыбаясь и сверкая глазами. Было видно, что татарка подготовила целую речь и сейчас находилась просто на вершине наслаждения, предвкушая расплату. Но Демид не хотел её слушать, он снова посмотрел на голову своего товарища.

Только что, Семён сидел тут с ним и смешил его до слёз, а теперь от огромного доброго казака и самого близкого друга, осталось только вот эта окровавленная кубышка с искажёнными чертами. Демид никак не мог поверить в происходящее и как заворожённый продолжал смотреть в неподвижное лицо Патехи.

Малика что-то продолжала говорить, сбиваясь от ярости с русской речи на татарскую, но слова её не доходили до казака, он был как во сне. Наконец, она что-то напоследок выкрикнула, и когда он всё-таки посмотрел в её сторону, то увидел, как один из нукеров выстрелил в него.

Равнодушно, Демид наблюдал, как стрела сорвалась с тетивы и устремилась ему в грудь. Так же равнодушно, он остановил её на лету своим намерением. Всё вокруг замерло. Тяжело вздохнув, казак поднял с земли саблю, со зловещим шелестом вытащил её из ножен и методично начал вырубать татар, так же, как они ещё недавно рубили с Патехой ветки для костра.

Замахнулся было и на Малику, но не смог, рука застыла в воздухе, как и стрела, продолжавшая висеть в пространстве. На ней Демид и сорвал злость, перерубив её пополам. Две половинки поплыли в сторону, как в невесомости. Казак ещё немного постоял, внимательно разглядывая лицо Малики.

Застывшая ярость портила её изначальную красоту. Взгляд характерника начал спускаться ниже, вспоминая то тело, которое он когда-то так страстно любил. От этих воспоминаний и близости Малики, Демид вдруг почувствовал, как в нём начинает пробуждаться желание. Сам не понимая что делает, он связал бечёвкой ей руки и ноги, затем повалил на траву и уже не в силах сдерживаться, набросился на неё со звериным рычанием. В безумном порыве, казак забыл про время, и оно снова побежало в привычном ритме. Малика начала выкрикивать проклятия и пытаться вырваться, но потом, так же как и всегда, ответила ему не меньшей взаимной страстью.

После того как всё закончилось и наваждение прошло, накатило угрызение совести перед Лизой, а когда его взгляд остановился на по-прежнему лежавшей рядом отрубленной голове Семёна, ему и вовсе стало тошно. Застывшие глаза, казалось, смотрели на него с немым укором и как бы говорили: «Эх ты, друг называется».

В это время Малика уже просто тихо плакала, перестав его проклинать. Демид встал, положил рядом с татаркой валявшийся неподалёку кинжал, чтоб она могла сама освободиться от пут. Не хватало ещё, чтоб её тут связанную потом волки растерзали. Какая бы она ни была, но смерти он ей всё равно не желал. Потом вскочил на лошадь и молча поскакал прочь.

Едва выбравшись из лощины, он было спохватился, надо бы забрать тело Семёна, чтоб похоронить по-людски, но отмахнулся от этой мысли, казаков пришлю, желающие найдутся, тем более с убитых татар он ничего не взял, а там будет чем поживиться. А его, на это проклятое место теперь никакой силой не загонишь.

Однако чуть проехав, он всё же остановился, Гюрза тяжело сипела, и Демид вспомнил, что они с Патехой как раз собирались поить лошадей, да загутарились под горилку и позабыли. У него на глазах навернулись слёзы – с момента как они вместе весело смеялись не прошло и часа.

Казак свернул к ближайшему ручью и спешился. Пока кобыла жадно пила, Демид курил, опустив ноги в воду. Уже и трубка затухла, и Гюрза, напившись, начала щипать траву, а он всё сидел, безразлично глядя перед собой. Целая гамма чувств медленно переваривалась в нём: боль от потери верного друга, угрызения совести перед ним же и перед женой, вновь вспыхнувшая страсть к восточной красавице и опять же, злость на неё за погибшего товарища. Все эти мысли, как смерч, кружили вокруг него, создавая внутри апатичную пустоту. Эта пустота и не давала ему подняться на ноги, поэтому он просто продолжал сидеть, глядя в прозрачную воду ручья.

Внезапно, мимо уха просвистела стрела и воткнулась в противоположный берег. Демид резко обернулся, и тут вторая стрела вошла ему точно в сердце. Потухающим взором он успел увидеть, как на него шла Малика и, крича что-то по-татарски, выпускала в него одну стрелу за другой. Поверженный казак плюхнулся в ручей, и начал медленно погружаться в спасительное небытиё..