Дикое поле 1778 год.

Золотистое солнце медленно поднималось над бескрайней степью, окрашивая небо в нежные розовые и оранжевые тона. Лёгкий ветерок колыхал пожухшие от беспощадного кубанского зноя травы, создавая иллюзию волнующегося моря. Вдалеке, виднелось кочевье – сотни круглых юрт, из которых уже поднимался дым очагов.

Джаум-Аджи, гордо восседая на своём любимом Хадже, неспешно ехал по степи. Его статная фигура, облачённая в богатый, расшитый золотом халат и высокую шапку, отороченную редким мехом горностая, выделялась среди сопровождающих.

Рядом с Джаумом ехала его любимая дочь Малика. Закутанная в яркое шёлковое платье, она грациозно покачивалась в седле. Длинные чёрные косы, украшенные серебряными монистами, выбивались из-под лёгкого платка.

Свиту мурзы составляли десяток вооружённых всадников в традиционных ногайских одеждах: просторных штанах, рубахах и лёгких кафтанах. Их обветренные лица были суровы и внимательны – они зорко следили за горизонтом, готовые в любой момент защитить своего повелителя, который, в это время, наслаждался прогулкой и невольно вспоминал произошедшие недавно события. Перед его глазами вставала картина великого курултая, собранного по просьбе русского генерала Суворова. Он вновь видел, как военачальник привёл на собрание его любимого коня Хаджу.

Но не с одним только конём прибыл на курултай знатный урус, он щедро одарил всех мурз, а особенно сераскира Арслан-Гирея. Мудрый генерал сумел приятно удивить, он не стал раздавать уже привычные для здешних мест подарки – дорогое оружие, ткани, украшения и лошадей. Вместо этого, Суворов привёз целую телегу мехов соболя и горностая, которые очень ценились среди ногайской знати. Самому же сераскиру, лично от себя, подарил золотые карманные часы европейской работы, чем привел того в настоящий восторг. Весь курултай высоко оценил этот жест представителя Российской империи, к которой уже давно привыкли относиться как к вечному врагу. Джаум заулыбался, вспоминая как мурзы чуть не передрались за ценные шкурки, и только окрик Арслан-Гирея смог привести их в чувство и предотвратить потасовку. Потом конечно, все весело гуляли, пили крепкий кумыс, отмечали мир между двумя народами.

Больше всех радовался сам Джаум-Аджи. Он уже и не надеялся вернуть своего четвероногого друга. Изрядно набравшись хмельного, мурза чудовищным усилием воли сдерживал себя, чтобы не лезть с обьятиями к большому человеку, который стал для него ближе родного брата. За такой жест, Джаум готов был простить и все прошлые обиды. Да и что греха таить, сами ногайцы тоже немало бед принесли казакам. Если вести счёт, то им бы ещё резать друг друга до скончания веков.

А теперь, наконец наступил долгожданный мир, да не просто мир, а вся орда по правому берегу Кубани находилась под покровительством Российской империи, что тоже было важно.

После такого союза, проклятые калмыки с черкесами дважды подумают, прежде чем делать набеги на их кочевья, а те же казаки, ещё недавно так досаждавшие, могут прийти на помощь в трудную минуту.

Мурза невольно поморщился, вспоминая, как ему приходилось бывать в плену у черкесов и какие унижения ему пришлось там перенести. «Ну-ну, подлые абреки, что теперь скажете?» – подумал он с мрачным удовлетворением.

Праздник был на сердце, и не только у мурзы – вся степь вздохнула с облегчением. Маленькой червоточинкой правда оставалась поруганная честь Малики. Вот и сейчас, она ехала рядом с недовольным личиком, не разделяя общего настроения.

Но что Малика? Это не единственная его дочь, хоть и самая любимая. Он предложит султану другую – вон Лэйла подрастает, всего двенадцатый год ей, но уже видно, что будет чудо как хороша.

Доброе расположение духа навеяло и добрую мысль: «А что, может и к лучшему так, – подумал счастливый отец. – Была бы сейчас Малика уже далеко, в султанском гареме, тосковал бы по ней. Теперь же, её вообще едва ли кто в жёны возьмёт, и будет она всегда рядом, настоящим утешением в старости».

С этими мыслями мурза продолжал свою утреннюю прогулку, наслаждаясь ощущением мира и покоя, которые, наконец-то пришли на эти земли.

Тем временем, слуги уже накрывали богатый достархан прямо на свежем воздухе. Джаум любил проводить утренний завтрак именно так, а не в душной юрте.

Чтобы солнце не слепило во время приёма пищи, расторопные нукеры натянули над достарханом голубую шёлковую ткань на четырёх высоких шестах. Обстановка внутри приятно окрасилась в цвет неба, создавая атмосферу райской жизни. Казалось, сам великий пророк Мухаммед где-то рядом и вот-вот составит компанию, да простит Аллах за такие мысли.

Но едва мурза успел насладиться завтраком, как ему сообщили, что с ним хочет поговорить заезжий купец.

– Что ему надо? Какой купец? – с раздражением спросил Джаум-Аджи. Ему совсем не хотелось портить утро разговорами с каким-то барышником.

– Уже неделю у нас торгует, всё высматривает что-то, – ответил нукер. – Хотели было мы его допросить, но он сам пришёл и требует встречи с Вами. Зачем – не сказал, говорит, дело очень важное и поведает только почтенному мурзе.

– Ладно, зови, – с неохотой согласился Джаум, и на душе тут же заскребли кошки, предчувствуя что-то нехорошее.

Вскоре, перед ним предстал Юсуф, одетый в богатые одежды купца. Войдя, тот низко поклонился:

– О великий мурза, да пребудет с вами милость Аллаха! Прошу простить мне мою дерзость, ибо незначащий червь мира сего посмел нарушить ваш священный покой, но я подобно путнику, заметившему опасность на дороге, спешу предупредить вас о надвигающейся буре, и принёс вести, которые не терпят отлагательства.

Джаум-Аджи нахмурился:

– Говори, купец. Но знай, если твои слова не стоят моего времени, ты сильно пожалеешь об этом.

Юсуф начал свой рассказ:

– О почтенный мурза, чья мудрость подобна глубинам океана, а справедливость – сиянию полуденного солнца! Недавно я торговал в Терновой балке и узнал весть, страшную, как рык голодного льва в ночи. Тамошние казаки, подобно шакалам, решили ослушаться приказа своего генерала, и напасть на ваше кочевье, словно саранча на цветущий оазис.

Мурза вскочил, его лицо побагровело от гнева:

– Что ты несёшь, собака?! Как смеешь ты порочить наш мир с урусутами?!

Юсуф, ожидавший такой реакции, поспешно продолжил:

– О мудрейший, чьё слово – закон, а гнев – гроза небесная! Я лишь смиренный раб, передающий то, что слышал собственными ушами. Казаки, подобно змеям, затаившим яд, не могут простить подлое убийство их атамана после поединка.

Джаум-Аджи на мгновение замер, вспомнив тот злополучный день, который прибавил немало седых волос на его многострадальной голове.

Когда казачий атаман одержал победу над двумя его лучшими воинами, дикая ярость и обида за свой народ овладели сердцем ногайского предводителя, и Джаум хотел было тут же повести свой тумен в атаку. Но он никогда бы не отдал приказ стрелять в спину победителя, из уважения к силе русского богатура и традициям великой степи. Это молодые неопытные нукеры, тоже охваченные яростью, таким глупым поступком решили проявить свою удаль, тем самым нанеся большой урон чести не только самому мурзе, но и всему ногайскому войску.

И без того обозлённый неудачным походом, по возвращении в кочевье, ногайский вельможа хотел было сразу же казнить подлых стрелков, но настроения в орде и так бродили нехорошие после поражения, и массовое убийство молодого поколения могло бы вызвать бунт, поэтому пришлось, скрипя сердцем, сменить гнев на милость.

Джаум медленно опустился обратно на подушки, жестом приказав Юсуфу говорить.

– Зачинщик всему – казак Демид Котов, – продолжил Юсуф. – Он похваляется, что вернёт себе обратно любимого коня, а вас, о великий мурза, посадит на цепь как собаку у себя во дворе.

Глаза Джаум-Аджи сузились от ярости:

– Опять этот проклятый Кот!

– Да, о мудрейший, – кивнул Юсуф. – Но это не всё. Есть ещё один казак по прозвищу Валет, его друг. Этот Валет поклялся, что вернёт себе Малику, которая, по его словам, принадлежит ему по праву, словно жемчужина принадлежит раковине.

При упоминании имени Вальта, Малика, до этого молча сидевшая рядом, вскочила на ноги, её глаза сверкнули гневом:

– Лжец! Как смеет этот пёс говорить, что я принадлежу ему?!

Джаум, удивлённый такой реакцией дочери, повернулся к ней:

– Дочь моя, ты знаешь этого Валета?

Малика, дрожа от ярости, ответила:

– Да, отец. Это тот подлец, которому Демид… отдал меня, словно вещь. О! Как я надеялась, что он сгорел заживо в своей юрте и мне уже никогда не придётся о нём услышать!

Джаум-Аджи повернулся обратно к Юсуфу, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости:

– Продолжай, купец. Как они собираются осуществить свой подлый план?

Юсуф, видя, что ему уже начинают верить, продолжил:

– О великий мурза, чья мудрость подобна звёздам, освещающим путь караванам в ночи! Они планируют напасть тайно, словно гиены, крадущиеся в темноте. Никого не оставят в живых, чтобы не было свидетелей, подобно тому, как ветер пустыни стирает следы путников. Хотят выдать всё за набег калмыков, чтобы до Суворова правда не дошла, словно вода, исчезающая в песках.

Джаум задумался, потом поднялся, медленно вытащил из ножен саблю и, приставив лезвие к горлу Юсуфа, уже почти спокойно сказал:

– И всё-таки ты лжёшь, подлый шакал! Я понял, ты ведь турок, а вам наш мир с урусутами совсем не по нутру. Вот и подослали тебя. Говори правду, шайтан, и тогда, может быть, я отпущу тебя к твоим хозяевам.

Юсуф быстро достал из-за пазухи свой главный козырь – поддельные письма:

– О мудрейший, чьё слово острее любого клинка! Вот доказательство моих слов, подобное жемчужине, извлечённой из глубин моря истины. Это письма, которые я выкрал у этого казака, когда гостил в его доме, подобно тому, как ночной вор крадёт драгоценные камни из царской сокровищницы. В них он созывает казаков из ближайших хуторов в тайный набег, обещая богатую добычу, словно волк, зовущий стаю на охоту. Его воинская слава так велика, что даже сам Суворов ему не указ, и казаки пойдут за ним, как овцы за пастухом.

Эти письма Юсуф приготовил, уже находясь в кочевье. Поэтому он и не пошёл на встречу с мурзой сразу, а тщательно готовился к этому разговору почти неделю. Риск был невелик – откуда мурзе знать руку и подпись какого-то там Демида Котова?

– Так вот, значит, какой ты гость, может, ты и у меня уже что-то украл, лживый Иблис? – прорычал Джаум-Аджи.

– Виноват, почтенный мурза! – воскликнул Юсуф, склонившись в глубоком поклоне. – Я свято чту законы гостеприимства и неделю просил у Аллаха прощения, прежде чем предстать перед твоим чистым взором! Но когда я услышал, как в этом хуторе говорят о предстоящем злодействе и как этот подлый казак порочит твоё доброе имя, я понял, что долг мусульманина – помочь братьям по вере. Тогда я, подобно змее, проскользнувшей между камнями, хитростью проник в дом к этому неверному и выкрал письма.

– Расскажи, как выглядит юрта этого казака изнутри, – вдруг вмешалась Малика.

Юсуф подробно описал хату Демида, как снаружи, так и внутри, особенно заострив внимание на чудном домашнем очаге, какого не встретишь в хатах других казаков.

– Да, отец, он правда был там, я навсегда запомнила это проклятое место, – подтвердила Малика.

– А разве может казак владеть искусством письма? – всё ещё не верил мурза.

– И это правда, сама не видела, но те грязные потаскухи из наших, которые стали жёнами казаков, говорили мне, что в их улусе все его считают грамотным.

Только после этих слов, Джаум схватил письма и начал жадно их изучать. Его лицо становилось всё мрачнее с каждой прочитанной строкой.

Малика, с горящими глазами, воскликнула:

– Отец! Неужели мы позволим этим шакалам напасть на нас?

Джаум-Аджи поднял глаза, его взгляд был полон гнева и сомнений:

– Нет, дочь моя. Но я должен всё обдумать.

Он повернулся к Юсуфу:

– Ступай, купец. Ты сделал своё дело, а твоя совесть и судьба в руках Аллаха. Если ты солгал, тебе не жить.

Юсуф поклонился и быстро покинул шатёр. Видя, что его план почти сработал, он с трудом сдерживал торжествующую улыбку: «Как же легко обмануть этих глупых татар, – думал он, усмехаясь про себя. – Достаточно подбросить им несколько фальшивых бумажек, и они готовы перерезать друг другу глотки».

Тем временем, Джаум-Аджи, потрясённый услышанным, впал в глубокую задумчивость. Два дня он не выходил из своего шатра, отказываясь от пищи и лишь изредка прикладываясь к кумысу. Его терзали мысли о том, как легко он поверил урусам, как быстро забыл о чести дочери и своего народа. Нет, конечно, Суворов-бей достойный человек, и в его обещаниях не было лжи, но он теперь далеко, а эти невежественные и подлые казаки решили вновь завести старые порядки. Однако, если он нанесёт упреждающий удар и наконец выжжет этот проклятый хутор, тогда быть большой войне, а этого ему уже не простят не только урусуты, но и своя же орда. Тут нужно было действовать умнее.

На третий день тяжёлых раздумий, Аллах наконец осветил его разум спасительной мыслью: «Зачем рубить голову, если можно просто вырвать больной зуб».

Приняв решение, мурза сразу приободрился, план был просто безупречен, к тому же, и Малике эта идея тоже понравится…