Санкт-Петербург, Зимний дворец 1778 год.

Императрица Екатерина II стояла у окна, отстранённо глядя на Неву. Весенний ветер играл флагами на кораблях, пришвартованных к гранитной набережной. Открывавшийся вид всегда радовал Екатерину. Петербург вообще очень наглядно демонстрировал всё величие Российской Империи, и это неизменно придавало ей сил. Однако сейчас, она почти не видела эту привычную её сердцу картину, глубокая задумчивость отражалась на её лице. Мысли этой уже не молодой, но всё ещё красивой женщины, блуждали далеко отсюда, там где было очень тепло, пожалуй даже, слишком жарко. Государыня обернулась к стоявшему в почтительном молчании генералу Григорию Потёмкину:

– Григорий Александрович, ситуация на южных рубежах империи тревожит меня. Турки не оставляют попыток вернуть Крым, подстрекают ногайцев к бунту. Нам нужен там человек решительный, способный навести порядок.

Потёмкин кивнул:

– Ваше Величество, осмелюсь предложить кандидатуру генерал-поручика Суворова. Он недавно отличился в Крыму, усмирив мятеж татар.

Екатерина задумалась на мгновение, затем решительно кивнула:

– Да, пожалуй, Александр Васильевич – именно тот, кто нам нужен. Вызовите его немедленно.

Через несколько дней Суворов предстал перед императрицей. Екатерина внимательно посмотрела на невысокого, подвижного генерала с живыми, умными глазами.

– Александр Васильевич, – без предисловий начала она, – мы решили назначить вас командующим Кубанским корпусом. Задача перед вами стоит непростая: укрепить наши южные границы, усмирить ногайцев и не допустить новой войны с Турцией.

Суворов выпрямился:

– Ваше Императорское Величество, почту за честь исполнить волю государыни. Позвольте узнать, какими силами и средствами я буду располагать?

Екатерина переглянулась с Потёмкиным:

– Григорий Александрович, изложите генералу детали.

Потёмкин развернул карту:

– Александр Васильевич, в вашем распоряжении будет Кубанский корпус – около десяти тысяч человек. Ваша главная задача – создать линию укреплений вдоль правого берега Кубани, от Азова до предгорий Кавказа. Эта линия должна стать непреодолимым барьером для турок и их союзников.

Суворов внимательно изучал карту, его пальцы быстро скользили по бумаге, словно уже расставляя будущие форты и редуты.

– Сколько времени отводится на выполнение задачи? – спросил он.

– Времени у нас в обрез, Александр Васильевич, – ответила Екатерина. – Турки не дремлют. Постарайтесь управиться за год-полтора.

Суворов поклонился:

– Будет исполнено, Ваше Величество. Позвольте откланяться и немедленно отправиться к месту службы.

Екатерина милостиво кивнула:

– С Богом, Александр Васильевич. Мы верим в вас.

* * *

Знойное кубанское солнце палило нещадно, но Александр Васильевич Суворов, казалось, не замечал жары. Неутомимый генерал-поручик лично объезжал каждый участок строящейся оборонительной линии, вникая во все детали.

Вдоль правого берега Кубани, словно исполинские часовые, вырастали новые и укреплялись существующие крепости. Суворов лично выбирал места для каждого укрепления, учитывая рельеф местности и стратегическое значение.

Первым делом, он занялся усилением уже существующей крепости Копыл, которая позже будет переименована в Славянскую. Ныне на её месте раскинулся город Славянск-на-Кубани, хранящий память о славном полководце.

Следующей на его пути, оказалась Усть-Лабинская крепость. Хотя её строительство началось ещё до прибытия Суворова, он значительно усилил её укрепления, превратив в неприступный форпост на берегу Кубани. Двигаясь дальше по реке, генерал добрался до Ладожской крепости и внёс существенный вклад в улучшение её обороноспособности.

События нашей книги застали его при укреплении Кавказской крепости, которая сейчас называется станица Кавказская. Как и Ладожская, она уже существовала, но Суворов провёл значительную работу по её модернизации и интеграции в общую систему обороны.

Каждая крепость становилась не просто военным объектом, но и центром освоения новых земель. Вокруг них селились казаки, росли станицы, закипала жизнь.

Но Суворов понимал, что одними укреплениями безопасность границы не обеспечить. Нужно было наладить отношения с местными народами, в первую очередь с ногайской ордой. Для этой цели он привлёк опытного дипломата, подполковника Ивана Фёдоровича Лешкевича.

Лешкевич, прекрасно знавший язык и обычаи ногайцев, имел среди них обширные связи. Его агенты регулярно доставляли ценные сведения о настроениях в степи.

И вот однажды, когда Суворов пребывал в уже упомянутой Кавказской крепости, к нему примчался взмыленный гонец от Ивана Фёдоровича. Подполковник сообщал тревожную весть: его люди среди ногайцев донесли о готовящемся нападении на казачий хутор Терновая Балка.

Генерал нахмурился. Этот небольшой хутор находился севернее основной линии укреплений, но его захват ногайцами мог спровоцировать более масштабный конфликт.

– Седлать коней! – скомандовал Александр Васильевич. – Выступаем немедленно!

В считанные часы был собран внушительный отряд. Рядом с генералом, ехали его верные соратники: полковник Иван Одоевский, командир Астраханского драгунского полка, уже упомянутый подполковник Иван Фёдорович Лешкевич и капитан Василий Бердяев из Славянского гусарского полка.

Не забыл Суворов и о молодом, но перспективном офицере – капитане Иване Никулине из Белозерского полка. «Такие испытания куют настоящих командиров», – подумал генерал, глядя на подтянутого капитана.

Войско, отправившееся на помощь терновчанам, представляло собой грозную силу. Впереди колонны гарцевали лихие гусары Славянского полка, их ментики развевались на ветру, а сабли жадно ловили лучи степного солнца. За ними ровным строем шагали пехотинцы Белозерского полка, закалённые в боях ветераны, готовые встретить любого врага. Фланги прикрывала сотня донских казаков, чьи зоркие глаза не упустили бы и суслика в высокой траве. Замыкала колонну артиллерийская батарея – шесть лёгких полевых орудий, чьи жерла уже не раз изрыгали смерть на врагов империи.

– Господа офицеры, – обратился Суворов к командирам перед выступлением. – Наша задача – предотвратить кровопролитие и установить мир. Но если придётся драться – помните: один русский солдат стоит десятка врагов!

И отряд устремился в степь, поднимая клубы пыли. Впереди их ждала неизвестность и, возможно, жаркая схватка за маленький казачий хутор, внезапно ставший ключом к миру на всей Кубани.

Успели как раз вовремя. Ещё бы немного, и уже некого было бы спасать. Александр Васильевич в очередной раз подивился боевой лихости казаков. Когда он выехал на возвышенность, и перед его глазами открылась вся Терновая балка, то увидел, как на другом берегу реки сравнительно небольшой отряд местных жителей первым кинулся в атаку на целое ногайское войско.

Капитан Иван Никулин не сплоховал – не дожидаясь команды, он тут же отдал нужные распоряжения, и уже через несколько минут пушки начали бить навесом на максимальную дальность, стараясь не задеть героических терновчан. Тем временем, донские казаки кинулись через мост на помощь своим кубанским собратьям, но это было уже лишнее – ногайцы испугались пушек и самого вида регулярных войск.

«Дикий народ, – подумал Суворов, – до сих пор пороха боятся, а ведь могли бы нас ещё и потрепать, вон их какая тьма».

Он стоял и наблюдал в подзорную трубу самое приятное для полководца зрелище – бегство противника. Тем временем, казаки перестали преследовать татар и занялись привычным для себя делом – сбором трофеев с убитых врагов. Такие сцены Александр Васильевич не любил, поэтому перевёл окуляр на сам хутор и окрестности. Оценил созданные казаками укрепления, количество хат, улыбнулся при виде чучел в казачьих одеждах, нахмурился, заметив посреди поля ревущую в голос женщину, склонившуюся над одним-единственным погибшим казаком. Странно было, что павший был так густо истыкан стрелами, в то время как по другим казакам ногайцы даже не стреляли, надо будет после об этом расспросить.

К Суворову незаметно подъехал Лешкевич. Указав на одного из казаков, он начал вполголоса:

– Александр Васильевич, позвольте обратить ваше внимание на того молодца. Это Демид Котов, по прозвищу Кот. Мои агенты докладывают, что именно из-за него и разгорелся весь этот сыр-бор.

Суворов перевёл подзорную трубу на указанного казака:

– Любопытно. И чем же он так примечателен?

– Говорят, он украл коня у самого мурзы Джаум-Аджи, а потом обесчестил его дочь. К тому же, ходят слухи, что он обладает какой-то необычной силой. Якобы в одиночку перебил целый отряд ногайцев.

Суворов хмыкнул:

– Сказки всё это, Иван Фёдорович. Хотя парень, видать, лихой. Надо будет с ним потолковать. А пока давайте-ка спустимся в хутор, посмотрим, что там к чему.

Суворов, в сопровождении Лешкевича и нескольких офицеров, спустился в хутор. Казаки, только что пережившие битву, с удивлением и некоторым подозрением смотрели на прибывших. Александр Васильевич, привыкший располагать к себе людей, широко улыбнулся и громко обратился к собравшимся:

– Здравствуйте, братья-казаки! Рад видеть вас! Славно вы тут ногайцев потрепали!

Чига, как самый бойкий на язык, выступил вперёд:

– Здравия желаем, ваше благородие! Да мы уж старались, как могли. Спаси Вас Христос, подоспели вовремя!

Суворов, всё ещё улыбаясь, но уже более серьёзным тоном спросил:

– А кто у вас тут верховодит?

Наступило неловкое молчание. Наконец Лютый шагнул вперёд:

– Атаман наш, Степан Холодок, погиб в бою. Царствие ему небесное.

– Жаль, хороший, видать, был казак, – вздохнул Суворов.

Затем он обратился ко всем собравшимся:

– Слушайте меня внимательно, станичники! Я привёз вам важные вести от самой государыни императрицы!

Казаки заволновались, придвигаясь ближе. Суворов достал из-за пазухи свиток и развернул его.

– Внимайте указу Её Императорского Величества Екатерины Алексеевны, – громко произнёс он и начал читать:

«Божию милостию Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем Нашим верным подданным.

В заботе о благе державы Российской и народов, под скипетром Нашим пребывающих, повелеваем:

1. Установить мир и добрососедство между казаками Войска Донского и народом ногайским, кочующим в степях кубанских.

2. Воспретить всякие самовольные набеги и разорения, как со стороны казаков на ногайские улусы, так и со стороны ногайцев на казачьи станицы.

3. Учредить справедливую торговлю между казаками и ногайцами, дабы способствовать взаимной выгоде и процветанию.

4. Ногайским мурзам, признавшим власть Нашу, оказывать всяческое покровительство и защиту от внешних врагов.

5. Казакам и ногайцам совместно охранять границы земель Российских от набегов неприятельских.

6. За нарушение сего указа виновных строго карать, невзирая на чины и звания.

Верим, что исполнение сего указа послужит к укреплению мира на землях южных и к вящей славе Империи Российской.

Когда Суворов закончил читать, среди казаков поднялся гул обсуждения. Чига снова выступил вперёд:

– А что нам за это будет, ваше благородие? Мы люди вольные, нам бы свои порядки соблюсти.

Суворов, сохраняя дружелюбный тон, но с нотками строгости ответил:

– Вольные, говорите? А не будь русских войск, были бы вы уже сейчас людьми мёртвыми! Но не беспокойтесь, вольности ваши мы не тронем. Как вы слышали в указе, государыня обещает вам защиту и покровительство. Более того, дадим вам земли, припасы. Служите верой и правдой, и государыня о вас не забудет!

Казаки начали переглядываться, кивать. Лютый подал голос, выражая общее мнение:

– Что ж, ваше благородие, видать, судьба наша теперь с Россией связана. Будем служить честно!

– Вот и славно! – воскликнул Суворов. – Уверен, мы сработаемся. И помните, теперь вы не просто защищаете свой хутор, но и охраняете границы великой империи!

После этого разговора, началась обычная суета, сопровождающая прибытие войск. По команде Суворова, солдаты начали разбивать лагерь на выгоне. Они действовали быстро и слаженно – кто-то ставил палатки, кто-то разводил костры, а кто-то занимался лошадьми.

Донские казаки, как люди более близкие по духу к местным жителям, расположились по куреням. Вскоре, во многих дворах уже звучали песни и смех – казаки, что с Дона, что с Кубани, быстро нашли общий язык.

К вечеру, на выгоне вырос целый походный городок, с ровными рядами палаток, дымящимися полевыми кухнями и часовыми на постах. Терновая балка, ещё утром готовившаяся к смертному бою, теперь была полна новой жизни, и звуков, непривычных для этих мест.

Вот тут-то, и произошло ещё одно событие, не самое главное для читателя, но очень важное для Вальта.

Прогуливаясь с Патехой между палаток пехотинцев, и пробуя солдатскую кашу почти из каждого котла, Егор вдруг заметил у костра знакомое лицо. В первый миг, он даже подумал что ему показалось, настолько неожиданной была встреча, но чуть приглядевшись, он отбросил сомнения и кинулся к солдату с радостным криком:

– Кийоши!

– Егор-сан! – Поднялся ему навстречу служивый.

Они крепко обнялись. Радости Вальта не было предела.

– Видал как Тихона тут кличут? Калоши чтоль? – пробасил кто-то у костра.

Валет обернулся:

– Какого Тихона?

– Ну с кем ты тут обжимаешься? – ответил ему уже другой солдат.

– Егор-сан, я себе русское имя взяр, Тихон, – развеял его недоумение японец.

– А-а, – протянул Валет, – ты же у нас Тихий! Ладно брат, хорош тут мёрзнуть, давай ко мне. Как же я рад тебе, чертяка косорылый! Пойдём, всё про себя расскажешь! Давай, чимчикуй за мной! – А, Семён, звиняй, забыл про тебя. Видал? Братку сваго встретил, это он мне дракона изобразил! Айда с нами?

– Добре, – ответил Патеха, заинтригованный таким необычным персонажем как настоящий японец. Его ещё сразу заинтересовала чудная сабля с длинной рукоятью, которая висела у того на боку, захотелось получше её рассмотреть на свету.

– Ну рассказывай! – приступил к допросу Валет, как только они расселись за столом и выпили по первой за встречу.

– Ходир я ходир по России матуске, – начал Тихон, – прохо быро. Все гуворят китаец, ходя-ходя, я очень зрирся.

– Он дюже не любит, когда его китайцем дражнют, – влез с комментарием Валет, обращаясь к Патехе.

Тот, в это время, с интересом разглядывал лезвие катаны, которую с большим трудом выпросил у Кийоши для изучения, и почти не обращал внимание на беседу.

– Угу, – буркнул Семён и отдёрнул палец от острия. По руке тут же побежала кровь.

– Начар я рюдей немножко бить, – продолжил японец. – Увидер это один русский офицер, Никурин-сан, насутоящий самурай! Говорит, давай к нам в порк, такие бойцы нужны. Я маро думар, сразу согурасирся. Выдари мне мундир! – при этих словах Кийоши приосанился, (у японцев в крови большое почтение к военной форме). – Ружьё и сабрю. Я говорю, насутоящий катана давай, чтоб я врагов много много побиваши. Русский самурай, очень мудрый черовек, повёр меня к кузунецу, боршому масутеру. Он мне катана дерай, и я в бою свои срова опуравдай! С тех пор, я с Никурин-сан хожу, его врагов режу. Очень досутойный черовек.

– Ну брат, вот твой Путь тебя ко мне и привёл! Мой дом – твой дом! Оставайся, буду казака из тебя делать! А с твоим Никулиным мы догутаримся. Да он може и сам тут останется, это как Суворов скажет.

– Супасибо Егор-сан, – прочувственно сказал Тихон, – быр я якудза, потом стар сорудатом, а тсеперь буду казак, такой мой Путь!

– Вот за это и выпьем! – поддержал Патеха, разливая по рюмкам местное сакэ, – и казачку мы тебе найдём справную, и коня боевого выдадим!

– Да-а, – мечтательно протянул Тихон, – дзенсины у вас тут очень курасивые!

– Покажешь им Кама-Сутру! – засмеялся Валет.

Напились они в тот вечер на радостях до полусмерти, даже Патеха, на что здоровый казачина, и то еле выполз под утро на улицу и, пошатываясь, с трудом добрался до дому, где и рухнул без памяти прямо на пороге.

* * *

К неудовольствию Демида, к нему в курень набилось больше всего донцов. Многие хотели познакомиться с грозой ногайских орд, и в скором времени, в хате уже стоял дым коромыслом, хотя ему после такого трудного дня, хотелось просто отдохнуть в объятиях любимой жены. Лиза тоже чувствовала себя не в своей тарелке, сразу столько незнакомых пьяных казаков – не самая комфортная обстановка. Но гости своим весёлым нравом, забавными шутками, песнями и уважительным отношением, быстро расположили к себе хозяев. Поэтому когда от Суворова прибежал Чига, который, к слову сказать, с самого начала крутился рядом с Александром Васильевичем, (видимо рассчитывая с его помощью всё-таки добраться до заветной атаманской булавы), и объявил, что «Его генеральское превосходительство хочет с ним погутарить», Демид даже с неохотой покинул душевную компанию и отправился на высочайшую аудиенцию.

Когда он вошёл в походную палатку Суворова, его тут же встретил шутливый голос генерала:

– Здравствуйте, милостивый государь!

Не растерявшись, Демид ответил ему в тон:

– Честь имею кланяться, ваше превосходительство!

Оглядевшись, казак увидел просторную палатку, освещённую несколькими свечами. В центре стоял большой походный стол, заваленный картами и бумагами. За столом сидел сам Александр Васильевич Суворов.

Демид невольно сравнил его с портретами и образами из фильмов, которые видел в своё время. Суворов оказался меньше ростом, чем он ожидал, но его живые, пронзительные глаза излучали такую энергию и ум, что казалось, он заполняет собой всё пространство. Лицо генерала было худощавым, с острым носом и выдающимся подбородком. Седые волосы были коротко подстрижены, а на губах играла лёгкая улыбка.

Рядом с Суворовым стоял подполковник Лешкевич. Его внешность сразу привлекла внимание Демида странным сочетанием офицерского мундира и элементов степной одежды. На голове у него была казачья папаха, а из-под мундира виднелась расшитая восточным узором рубаха. Это придавало ему вид человека, привыкшего легко лавировать между двумя мирами – российским и степным.

За столом также сидели ещё несколько офицеров. Особенно выделялся молодой капитан Никулин – высокий, стройный, с открытым лицом и живыми карими глазами.

Чуть поодаль, стоял полковник Одоевский, командир Астраханского драгунского полка – седоватый, крепко сбитый мужчина с суровым выражением лица. Рядом с ним, расположился капитан Бердяев из Славянского гусарского полка – щеголеватый офицер с тонкими усиками и лихо закрученными бакенбардами.

Все присутствующие с любопытством рассматривали вошедшего казака, о подвигах которого уже ходили легенды.

– О-о! Вы, я вижу, имеете способности к изящным выражениям, – приподнял бровь Суворов.

– Да он у нас грамотный, – бесцеремонно влез стоявший рядом Чига.

Генерал недовольно покосился на него и строго сказал:

– А вот вам бы манерам не мешало поучиться. Оставьте нас, любезный.

Чига с видимой неохотой и лёгкой обидой, тут же покинул походное помещение.

Демид, впервые за всё время пребывания на Диком поле, столкнулся с по-настоящему образованными людьми, да ещё с какими! Его всегда восхищало умение изъясняться в дворянских кругах этой эпохи. Не зря язык восемнадцатого и девятнадцатого веков называют не просто русским, а великорусским. А после казачьего говора, среди которого он жил в последнее время, речь Александра Васильевича и вовсе казалась прекрасной музыкой. Поэтому, наш герой захотел не ударить в грязь лицом, и ему даже было в этот момент наплевать на то, что подобная прыть вызовет подозрение у высоких особ и могут появиться нежелательные вопросы. На время, он превратился из кубанского казака в коллежского советника Чичикова из «Мёртвых душ», как наиболее яркий пример высочайшего уровня русской словесности. Спасибо Николаю Васильевичу Гоголю за то, что научил Дмитрия этому великому искусству своими бесценными трудами, которые наш герой в своё время выучил чуть ли не наизусть, перечитывая их по множеству раз.

– Ваше превосходительство, – начал Демид, изящно склонив голову несколько набок, – позвольте выразить глубочайшую признательность за оказанную честь лицезреть вас. Сие событие, несомненно, останется в моей памяти как одно из наиярчайших впечатлений жизни.

Суворов, явно удивлённый столь витиеватой речью из уст простого казака, с интересом подался вперёд:

– Однако! Не ожидал встретить в здешних краях столь образованного собеседника. Скажите, любезный, где вы обучались словесности?

Демид, вошедший в роль, продолжил:

– Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, что жажда познаний и стремление к самосовершенствованию, были моими верными спутниками с юных лет. Книги же, эти бесценные сокровищницы человеческой мудрости, всегда находили во мне преданного почитателя.

– Похвально, весьма похвально, – кивнул Суворов, поглаживая подбородок.

Полковник Одоевский, до сих пор молчавший, не выдержал:

– Александр Васильевич, при всём моём уважении, не кажется ли вам подозрительным столь изысканный слог из уст якобы простого казака? Не исключено, что перед нами беглый дворянин, потерявший честь.

Демид, сохраняя спокойствие, ответил:

– Уверяю вас, господин полковник, ваши подозрения абсолютно беспочвенны. Я родился и вырос здесь, в Терновой балке. Это легко проверить, расспросив любого из местных казаков.

Суворов лишь усмехнулся:

– Полноте, господа. Разве не учит нас история, что истинные самородки могут появиться в самых неожиданных местах? Вот и наш собеседник, судя по всему, один из таких.

Генерал, откинувшись на спинку походного стула, задумчиво погладил подбородок:

– Наслышан я о вас, любезный Демид Игнатьевич. Говорят, вы не только словом, но и делом отличились. Поведайте же, что правда из тех историй, которые до меня дошли?

Демид, собравшись с мыслями, начал свой рассказ:

– Ваше превосходительство, действительно, судьба свела меня с ногайцами не единожды. Началось всё с коня – прекрасного скакуна, которого я приобрёл на ярмарке. Как выяснилось позже, конь принадлежал мурзе Джаум-Аджи.

Суворов, слушая, достал из кармана табакерку и неспешно взял понюшку табаку.

Демид продолжил:

– Затем случился набег, во время которого я встретил дочь мурзы, Малику. История нашей любви была недолгой и печальной. А в день моей свадьбы с местной казачкой, ногайцы напали на наш хутор…

– Ах да, – прервал его Суворов, – говорят, вы в одиночку целый отряд положили. Правда ли?

Демид покачал головой:

– Не совсем так, ваше превосходительство. Я пришёл в безумную ярость, ведь они напали в день моего бракосочетания. Но отряд был не столь велик, да и казаки, хоть и хмельные, помогали.

Лешкевич, стоявший у входа в палатку, негромко кашлянул, привлекая внимание.

Суворов, поднявшись, начал расхаживать по палатке:

– Понимаю вас, Демид Игнатьевич. Но я пришёл на Кубань, чтобы установить здесь мир. Набеги на ногайцев должны прекратиться.

Лешкевич, воспользовавшись паузой, вставил:

– Осмелюсь заметить, Александр Васильевич, для настоящего мира нам необходимо договориться с местным сераскиром Арслан-Гиреем.

Суворов кивнул:

– Верно, Иван Фёдорович. Мы задобрим сераскира подарками и заверениями дружбы. Но и Джаума-Аджи нужно примирить с казаками. Слишком много взаимных обид у них накопилось.

Генерал остановился перед Демидом:

– Для начала, любезный, вам придётся вернуть мурзе его коня.

Демид, не сдержавшись, воскликнул:

– Но, ваше превосходительство! Я честно его купил!

Суворов, нахмурившись, строго произнёс:

– Понимаю ваши чувства, но на кону стоит слишком многое. Вам придётся пожертвовать своим четвероногим другом ради общего блага.

Затем, смягчившись, он подозвал адъютанта:

– В утешение примите это, – Суворов протянул Демиду увесистый кошель. – Здесь золотые монеты, которые с лихвой возместят вашу потерю.

Демид, понимая, что спорить бесполезно, с тяжёлым сердцем принял кошель:

– Благодарю, ваше превосходительство. Я исполню ваше повеление.

Суворов, удовлетворённо кивнув, произнёс:

– Вот и славно. А теперь прощайте, Демид Игнатьевич. Уверен, мы ещё встретимся.

Покидая палатку, Демид слышал, как Суворов уже отдавал новые распоряжения своим офицерам, готовясь к предстоящим переговорам с ногайцами.

Уже на следующий день, генерал покинул Терновую балку, прихватив с собой Халка в дар мурзе. Его энергичная натура не позволяла долго сидеть на месте. Но перед отъездом он собрал всех казаков на выгоне для важного разговора.

Терновая балка гудела как улей. Среди собравшихся ходили разговоры:

– Об чём енерал хоче гутарить?

– Слыхал, атамана нового назначит.

– А може, усех нас в солдаты забреет?

– Да не-е, про ногаев буде гутарить, чтоб мы их не трогали, вот поглядите..

Когда Суворов вышел к казакам, разговоры мгновенно стихли. Все взоры обратились к прославленному полководцу. Тот окинул взглядом собравшихся и начал:

– Братья казаки! Наступает новая эра для этих земель. Отныне вы – не просто вольные казаки, но защитники рубежей великой империи.

По толпе пробежал шёпот.

– Потому,  – продолжил Суворов, – если кто из вас, указ императрицы слушал невнимательно, повторяю: набеги на ногайские кочевья прекращаются!

Тут уж многие казаки не смогли сдержаться. Послышались недовольые выкрики:

– Басурман бить сам Бог велел!

– Испокон веков по степу их гоняли!

– А чем же нам жить?

Суворов поднял руку, призывая к тишине:

– Не беспокойтесь, казаки. Империя о вас позаботится. Вы будете нести службу по охране границ, за что получите жалованье и земли.

Ропот стих, сменившись противоречивым гулом.

– А кто ж нами верховодить будет? – спросил Лютый.

– Я предлагаю вам в атаманы Николая Ивановича Чигаровского, – ответил Суворов, указывая на Чигу. – Видел я, как он первым в атаку кинулся. Да и казак он опытный, ушлый.

Ушлый казак, стоявший в первых рядах, расплылся в довольной улыбке.

– Любо! Любо! – закричали все, практически единогласно.

– Значит так тому и быть! – утвердил генерал.

В этот момент, даже сквозь шум толпы, Демид услышал как стоявший рядом Игнат негромко процедил сквозь зубы: «Ты гляди, “Чигаровский”, вот же ж брехло, отродясь фамилии не имел». Потом смачно сплюнув наземь, прибавил: «Чига он и есть Чига».

«Спасибо хоть не Дон Чигидон», – решил поддержать шуткой расстроенного отца наш герой.

Лютый прыснул со смеху: «Да уж, спаси Христос!»

Тем временем, Суворов продолжал вещать:

– Однако, в помощь вам я оставляю сотню донских казаков, две пушки с расчётом и небольшой инженерный отряд для строительства укреплений.

Лица казаков вытянулись – они поняли, что полной вольницы уже не будет.

– А главным над всеми, оставляю капитана Ивана Никифоровича Никулина, – Суворов указал на молодого офицера рядом с собой. – Капитан Никулин – офицер опытный, храбрый и рассудительный. Прошу любить и жаловать. Он будет отвечать за всю оборону хутора и окрестностей.

Чига, только что сиявший от радости, заметно помрачнел.

– Так что же, ваше превосходительство, – осторожно спросил он, – я, стало быть, только над своими казаками атаманить буду?

– Именно так, любезный, – кивнул Суворов. – Ты за своих отвечаешь, а капитан Никулин – за всю оборону. Работайте вместе, в согласии.

«Теперь погрызи морковку с обратной стороны», – злорадно проговорил Лютый, довольно покосившись на сына.

«Любишь медок – люби и холодок», – снова поддержал батьку Демид.

Игнат заулыбался, пословица ему явно понравилась. Но потом вдруг помрачнел, слово «холодок» напомнило ему о погибшем товарище.

Казаки зашумели, обсуждая новости. Кто-то был недоволен, кто-то видел в этом новые возможности.

Закончив речь, Суворов быстро попрощался и отбыл со своим отрядом. Его ждали новые дела и свершения. А терновчане остались осмысливать произошедшие перемены и привыкать к новой жизни, под началом капитана Никулина и атамана Чиги.