Гул аристократов в аванзале Большого Кремлёвского дворца напоминал растревоженный улей. И даже золото лепнины на стенах и сводах, мерцающее в свете массивных хрустальных люстр, не могло замаскировать тяжёлую и давящую энергию, витающую здесь.
Через распахнутые двери виднелась бесконечная, ослепительная перспектива Георгиевского зала — парадный путь к сердцу власти.
Я стоял в кипящей толпе, чувствуя себя чужим на этом собрании знатных родов в Кремле. Однако, не явиться сюда по именному приглашению после всего, что случилось пару дней назад, я не мог. Мой тёмно-зелёный сюртук — обязательный для невоенных придворных атрибут — был безупречно скроен. Но чувствовал я себя не в своей тарелке. То и дело ловил себя на том, что машинально поправляю высокий давящий на горло воротник.
Вокруг мелькали десятки таких же сюртуков, разбавленных более строгими фраками и парадными вицмундирами.
Лишь военные выделялись яркими пятнами: синие мундиры воздушной авиации, алые — гвардейской пехоты, чёрные с серебром — магического корпуса. Они держались обособленно, взгляды оценивающие, как у волков, высматривающих слабейшего в стаде.
Аристократия кучковалась по клановому принципу, концентрируясь вокруг возможных претендентов на престол.
У одной стены, украшенной мраморными пилястрами, шептались Ярославичи, бросая короткие колкие взгляды на Единовичей, теснившихся у массивного камина.
Ольговичи, подобно теням, расположились в нише у высокого окна, их тёмные одежды сливались с бархатными портьерами, превращая группу в сгусток тихого недовольного ожидания.
Каждый такой кружок был островком заговора, окружённым ощутимой стеной недоверия.
В дальнем конце аванзала, ближе ко входу в Георгиевский зал, я заметил Петра Юсупова. Парень был в центре небольшого круга стариков из древних родов. Они наверняка разглядели в нём умного и амбициозного ставленника, способного вернуть им былое могущество при дворе. Пётр что-то сдержанно говорил, его лицо было маской дипломата, непроницаемой для чтения эмоций.
Саня слегка дёрнул меня за локоть.
— Смотри, наш стратег собирает голоса. Поздороваемся? Узнаем расклад.
Я качнул головой, не отрывая взгляда от Петра.
— Нет. Не стоит. Пусть считают нас дикими картами, которые ещё не раздали. Сегодня лучше быть тёмной лошадкой, о которой все забыли, пока не начались скачки.
Александр хмыкнул, но не стал спорить. В этот момент общее движение понесло нас через аванзал к сияющим дверям Георгиевского зала.
Когда мы с Саней плечом к плечу ступили на мозаичный паркет, на нас обрушилась волна взглядов. Сотни глаз со всех сторон огромного, сверкающего белизной и золотом зала скользили по мне и Аверину, не понимая, что в Кремле забыл провинциальный барон и виконт.
Я почувствовал себя костью, брошенной стае голодных псов. Меня обнюхивали, решая, стоит ли грызться из-за такой мелочи или пока отбросить в сторону и заняться чем-то позначительнее.
В этом немом аукционе я снова натолкнулся глазами на Юсупова. Наши взгляды встретились на секунду. Он сдержанно, почти незаметно кивнул. Чуть дальше, у одной из мраморных статуй, маячила богатырская фигура Ильи. Мой друг смотрел на всю эту грандиозную подавляющую роскошь с откровенным недоумением. Муром заметил меня и широко, как-то по-детски улыбнулся, махнув рукой. Этот жест, такой искренний и неуместный здесь, был как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере придворных заговоров.
Рядом с одной из колонн, в стороне от основных групп, я заметил Ефима Распутина. Мужчина был в парадном мундире полковника медицинской службы. Он беседовал с каким-то немолодым сановником. Его спокойный, всё оценивающий взгляд, как у хирурга перед операцией, скользнул по мне. Я ответил едва заметным кивком. Спаситель Окорокова. Ещё одна загадка в этом зале, полном шахматных фигур.
Наконец я заметил Анну Сергеевну. Девушка вышла из боковой двери. Её платье цвета глубокой ночи, расшитое серебряными нитями, словно струилось. Трубецкая была воплощением тайны этого мира. Я направился к ней сквозь море сюртуков и фраков, отражающихся в зеркальном паркете.
— Анна, мы успели? Что вообще происходит? И что это за срочный вызов во дворец?
Она мягко взяла меня под руку. Лёгкое прикосновение через ткань сюртука, знакомый запах духов.
— Дима, терпение, — проворковала ведунья ласково. — Имей терпение. Сегодня всё встанет на свои места, поверь мне. Просто наблюдай. И помни: ты не пешка.
Я еле уловил её улыбку под аристократической маской безразличия. В глазах ни тревоги, ни иронии, только чистый, отстранённый расчёт.
Впереди, в конце анфилады, начали распахиваться двухстворчатые золочёные двери Андреевского тронного зала, куда тут же направились все присутствующие.
Трон на возвышении был пуст. В центре помещения, на особом мраморном помосте, стоял церемониймейстер Императора, старик в белоснежном одеянии. В руках он держал ларец из чёрного дерева.
Гул стихал по мере заполнения зала, сменившись аномально звенящей тишиной.
— Господа, — голос старика, усиленный магией, эхом разнёсся по залу. — Имперский регулятор.
Он приподнял над головой ларец, затем поставил его на высокий столик на помосте. Старик извлёк бархатную подушку с артефактом. Это была точная, но более массивная и богато украшенная копия регулятора, который я отдал Петру.
По залу пробежал сдержанный ропот.
Если вынесли регулятор — Император мёртв. Или при смерти. Это был конец одной эпохи и начало дележа.
Я почувствовал, как пальцы Анны чуть сильнее сжали мой локоть.
— Смотри, — снова прошептала она. — Просто смотри и не вмешивайся.
Из толпы к помосту вышли четверо.
Князь Ярославич, сухой и надменный.
Князь Единович, здоровый, с умными и хитрыми глазами.
Молодой князь Ольгович, нервно поправляющий манжеты.
И Пётр Юсупов, по виду не скажешь, что он волновался.
— А где Голицын? — прошипел кто-то сбоку. — Антон Евгеньевич должен быть первым среди претендентов!
Я знал, где Голицын. Его тело, парализованное запретной магией, лежало под завалами особняка, среди обломков статуи-убийцы, которая, похоже, всё же успела сделать своё мерзкое дело. Видно, я всё же опоздал.
Толпа аристократов, человек пятьдесят самых влиятельных персон империи, тесным кольцом окружила помост. Меня с Анной затянуло общим движением и вынесло чуть вперёд, между Ярославичем и Ольговичем. Я стоял напротив Петра.
Началась церемония. Каждый из четверых уколол палец и капнул кровью на грань пластины возле себя. Затем церемониймейстер достал из ларца тонкий стеклянный флакон.
— Кровь Императора Михаила Павловича, — торжественно возгласил он и капнул алую каплю в центр артефакта.
Регулятор вспыхнул.
Сначала сдержанным сиянием. Затем диски пришли в движение. Они начали вращаться: каждый со своей скоростью, в разных направлениях, издавая низкий нарастающий гул, похожий на работу идеальной турбины. Звук заполнил зал, вибрируя в груди. Свет от люстр преломлялся в движущихся сегментах, рассыпая по стенам и лицам бегущих радужных зайчиков.
Гул достиг пика… и резко оборвался.
В абсолютной тишине диски, словно повинуясь команде, сомкнулись. Их чёткие грани расплылись, слившись в идеальную, парящую в воздухе над помостом сферу диаметром около полуметра. Она была полупрозрачной, мерцающей, как мыльный пузырь, наполненный внутренним светом. В её глубине, дрожа, плавала тонкая стрелка из сгустившегося сияния, голографическая, невесомая, но отчётливо видимая каждому в тронном зале.
Стрелка сначала металась, колеблясь внутри сферы, затем плавно прокрутилась, медленно проходя мимо лиц претендентов, словно изучая зал и кровные связи, видимые только ей одной.
Сделав круг, стрелка задержалась на Петре Юсупове, но тут же дрогнула и медленно поползла дальше.
Через надменное лицо Ярославича. Но не дошла до молодого и бледного от напряжения князя Ольговича.
Стрелка остановилась, указывая в пространство между этими двумя претендентами.
Прямо на меня.
В зале затаили дыхание. Какой-то старый аристократ нетерпеливо подался вперёд, желая увидеть чётче. Меня оттолкнули, и, чтобы не упасть, я сделал шаг, оказавшись почти вплотную за спиной князя Ольговича.
И тут стрелка дрогнула. Резко качнулась и чётко указала прямо на молодого человека.
Зал взорвался.
— Княже! Поздравляем! Династия Ольговичей! — кричали одни.
— Подождите! Процедура не завершена! Она колебалась! — взывали другие, сторонники Ярославича.
Молодой князь Ольгович выпрямился, его лицо залила краска торжества. Он сделал шаг вперёд, глаза горели.
— Регулятор указал! — его голос, сначала дрожащий, набрал силу. — Закон крови есть закон! Я требую…
Я смотрел на Петра. Друг стоял, не моргая, смотря на место, где был артефакт. Церемониймейстер оставил его висеть в воздухе над столом, но прикрыл металлическим колпаком.
Юсупов держался, его лицо было каменной маской стоика, принявшего поражение. Друг просто медленно, с ледяным достоинством кивнул в сторону Ольговича, словно говоря: «Что ж, закон есть закон. Это воля артефакта».
Внутри у меня всё оборвалось. Ядовитое разочарование. После всего, что мы сделали накануне, трон доставался этому мальчишке, чьи главные заслуги, вероятно, лишь в том, что он вовремя ушёл с разборки в доме моего дяди.
Где справедливость?
Где хоть какая-то логика во всём этом?
В момент пика хаоса, когда Ольгович уже готовился взойти на ступеньки тронного помоста, церемониймейстер ударил посохом о пол. Звонкий стук, подобный выстрелу, заставил всех застыть и замолчать.
— Наигрались, милостивые господа⁈ — чей-то голос загремел под сводами тронного зала.
Лицо старика, до этого подобострастное, вдруг преобразилось. Он вытянулся в струнку и чётким поставленным голосом объявил:
— Его Императорское Величество Михаил Павлович Романов!
Раздались фанфары, не из галереи, а из-за боковой двери рядом с троном. Дверь отворилась.
В зал шагнул Император.
Мужчина шёл твёрдо, без трости, без намёка на слабость и болезнь. Его осанка была прямой, щёки румяны, а глаза горели жизнью и силой.
В зале воцарилась абсолютная тишина. Лицо Ольговича стало сначала белым, затем землисто-серым. Пётр приподнял бровь. Саня замер с открытым ртом.
— Зачем… — прошептал кто-то. — Зачем тогда этот спектакль?
Император не спеша поднялся на помост и обратился к залу. Его оценивающий взгляд на мгновение остановился на мне.
— Регулятор, — чётко сказал монарх, — был нужен для того, чтобы вы все убедились в легитимности будущего преемника. А моё физическое отсутствие было необходимо, чтобы моя собственная сила не исказила показания прибора. Артефакт реагирует не только на древность рода, но и на близость к живому источнику власти.
Император подошёл к помосту, где под колпаком висел в воздухе всё ещё работающий регулятор.
— Он показывал не на тебя, князь, — монарх бросил взгляд на Ольговича. — Артефакт показывал на того, кто стоял за твоей спиной. Чья связь с троном оказалась столь сильна, что затмила кровные притязания всех в этом зале.
Император снял с регулятора металлический колпак, который, как я теперь понял, и был частью спектакля. Стрелка внутри дрогнула и уверенно указала на него самого. Он усмехнулся и сделал шаг назад.
Стрелка качнулась и чётко повернулась прямо на меня.
Зрители ахнули и загудели.
— В зале, — голос Императора с лёгкостью перекрыл нарастающий людской гул, — находится истинный мой наследник. Барон Дмитрий Григорьевич Соловьёв.
Ропот, крики, возгласы недоверия.
— Соловьёв?
— Но он барон!
— Выскочка!
— Это невозможно!
— Какая связь?
Я стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
В висках стучало.
Ослепительная роскошь зала, лица, позолота — всё поплыло как в дурном сне.
Я искал в толпе Петра. И нашёл его. Юсупов смотрел прямо в глаза. И на его лице легко читалось понимание.
Словно сложный пазл сложился у друга в голове. Он едва заметно улыбнулся и кивнул, будто говоря: «Так вот оно что. Я так и думал».
— Дмитрий сын, — Император повысил голос, заглушая шум, — моей верной соратницы, Елены Владимировны Голицыной. И мой кровный сын.
Гробовая тишина.
Все взоры впились в меня. Сотни глаз ползали по моим чертам, отыскивая сходство, которого раньше не замечали. А я замечал, вот только не предавал этой тревожной схожести должного значения. Отмахивался как от случайности.
Надо было осмыслить это.
Мать… фаворитка Императора… Значит, я — бастард? Я был незаконнорождённым? Но причём здесь Соловьёвы?
Анна, всё ещё державшая меня под руку, наклонилась и зашептала прямо в ухо, пока зал переваривал шок:
— Ты прочёл дневник матери, — словно зная мои мысли, произнесла Анна. — Ты понял, что она была его любовью.
— У меня не было времени изучить всё до конца, — глухо сознался я.
— Она была его стратегией, — девушка кивнула в сторону Императора. — Её выдали за Григория Соловьёва, чтобы скрыть первую, самую важную беременность. Чтобы уберечь тебя от дворцовых интриг. Это было предсказание… моего отца.
— Распутина? — пошутил я.
— Да, Распутина, моего отца. Только разлука могла гарантировать тебе жизнь. Остальные дети матери — твои сестра и брат — были уже от Соловьёва. Она… полюбила его потом. Жизнь сложнее шахматных партий. Но твой путь, твоя кровь — это ключ к легитимности. Ты не узурпатор. Ты — возвращение законности.
Пазл сложился, и я увидел жестокую и бесспорную логику давно начавшейся партии, где ставкой была жизнь. Моя мать, Голицына по крови, Соловьёва по браку, была сердцем этой схемы. И смерть… была закономерным финалом её миссии.
От этой мысли в горле встал ком.
— Погоди, ты сказала, что Распутин твой отец, но ты же Трубецкая… — спросил я, находя в зале врача, спокойно наблюдающего за происходящим у колонны, и кивнув в его сторону. — Ефим тебе кто?
— Старший брат, — тихо ответила Анна. — Мне при рождении дали фамилию матери. Я последняя из рода Трубецких. Наша семья пожертвовала многим, чтобы оказаться у трона.
В этот момент Император жестом призвал к тишине и объявил, обращаясь ко всем, но глядя прямо на меня:
— В честь обретения наследника и завершения долгого периода неопределённости, приглашаю всех почтенных гостей в Грановитую палату на торжественный приём. Отдохнуть, освежиться. У нас с сыном есть дела, требующие немедленного обсуждения наедине.
Он сделал мне едва уловимый знак рукой. Затем, обернувшись к толпе, добавил уже более мягко, но с непререкаемой интонацией:
— Пойдём, сын. Мне нужно многое тебе рассказать. И показать.
Он ждал.
Зал, ещё секунду назад бурлящий, теперь затих в почтительном, вымученном ожидании. Все понимали, что это не приглашение, а приказ. И для них, и для меня. Я почувствовал, как пальцы Анны мягко разжимаются, отпуская мою руку.
— Иди, — прошептала она.
Сделав шаг, а затем ещё один, я начал пробираться сквозь расступающуюся передо мной молчаливую толпу к мраморному помосту, где ждал Император.
Спина горела от тысяч взглядов — завистливых, ненавидящих, просчитывающих. Я шёл, и каждый мой шаг по паркету Андреевского зала отдавался в висках гулким эхом, будто я ступал не по дереву, а по крышке собственного гроба, внезапно превратившегося в трон.
Массивная дубовая дверь закрылась за нами, отсекая гул толпы.
— Это моя малая библиотека, — пояснил Император.
Помещение было небольшим по меркам Кремля, всего два десятка дубовых книжных шкафов, наполненных редкими экземплярами.
Михаил Павлович, казалось, наконец скинул с себя бремя официальности. Он опустился в одно из кресел, стоящих около небольшого столика.
— Присядь, Дмитрий. Нет, — поправился мужчина, и в его глазах мелькнула печаль, — сын.
Я опустился, разглядывая своего биологического отца.
— Ты похож на неё, — тихо сказал Император. — Скулы, разрез глаз. Особенно когда напряжён и пытаешься всё просчитать. Она тоже так щурилась.
— Вы любили маму, — утвердительно сказал я.
— Больше жизни. И она была предана мне. До конца, — Император вздохнул. — Но любовь и долг редко ходят парой. Распутин… Константин Иванович… он пришёл ко мне после смерти моего первого сына. От первой жены. Сказал, что видит цепь смертей. Что любой мой прямой наследник, воспитанный при дворе, будет обречён. Что единственный шанс — спрятать одного как можно дальше, сделать «никем».
Михаил Павлович рассказал, как уговорил Елену на фиктивный брак с Григорием Соловьёвым, верным человеком, как отправил её в медвежий угол Архангельска.
— Я просил Елену оборвать все связи. Даже со мной. Ради твоей безопасности. Она… подчинилась. Через два года после твоего рождения я не выдержал, решил разузнать про вас. А потом как дурак сорвался через телепорт и увидел её в форпосте Соловьёвых. Лена встретила меня холодно. Сказала «больше не появляйся». А через год у тебя появилась сестра, — Император горько усмехнулся. — Я понял: Григорий перестал быть ширмой. Она полюбила его. И я… я не мог её винить. Твоя мама хотела жить. Не как тень, а как человек.
Я слушал, и картина выстраивалась, но в ней зияли огромные дыры. Логичная, красивая история жертвенной любви. Но мозг тестировщика, привыкший искать баги, скрипел.
— Распутин Константин Иванович, — осторожно начал я. — Точнее, Ефим Константинович — это сын того человека, который служил вам и дал предсказания?
— Да. Ефим, как и его отец, мой лечащий врач. Косте я доверял безмерно. Именно он, анализируя моё состояние, первым заподозрил отравление и начал искать источник.
— И он же, получается, обеспечивал вас лекарствами, которые производили Соловьёвы и Аверины в тайном альянсе?
Император кивнул.
— Именно. Сначала они помогали. Я начал поправляться. А потом… потом друг умер и мне стало хуже. Сын принялся за работу отца, и я опять начал выздоравливать, но Соловьёвых убили. Поставки прекратились. И моё здоровье снова стало угасать. Ефим Распутин боролся как мог, искал замену, но… — Император развёл руками.
Вот она, нестыковка. Если Распутин — верный целитель, почему он не предотвратил уничтожение единственного источника лекарства?
Или… почему он не смог?
А если заговор людей со знаком рассечённого алмаза был так могущественен, что проник и в его круг, то как тогда сам Распутин уцелел?
И как теперь, после разгрома заговорщиков, Император вдруг так резко и полностью выздоровел? Слишком быстро. Слишком удобно.
— А Анна Трубецкая? Она, как я понял, из круга доверенных лиц Ефима Распутина?
— Анна? — Император нахмурился. — Анюта невероятно одарённая девочка. Её дар видения вероятностей не раз спасал меня. И мне кажется, он намного сильнее, чем был у старшего Распутина. Держи её как можно ближе, она поможет тебе править в будущем. Именно Анна, просчитав тысячи ветвей, указала, что ключ к моему спасению — в тебе.
Отец говорил с искренней благодарностью.
Но у меня в голове стучало: если её дар такой могущественный, почему она не увидела гибель моей семьи?
Или увидела, но посчитала «меньшим злом» в своей чёртовой схеме вероятностей?
Почему в последние дни она избегала меня, а сейчас появилась снова, безупречная и всё знающая?
Я смотрел на Императора, на искреннюю боль в глазах, когда он говорил о матери. Он верил в эту историю. Верил Распутиным. Верил в Анюту.
Но я, выросший в мире пикселей и кода, знал, что даже в самой проверенной программе можно при должном терпении найти уязвимость, опасный баг. А здесь вся программа под названием «Спасение империи» была написана руками Распутиных, отца и сына. Они были и архитекторами, и врачами, и провидцами.
— Отец, — впервые произнёс я это слово, и оно обожгло губы. — А что, если Распутин ошибался? Да и вокруг вас по-прежнему плетётся заговор.
Император пронзительно посмотрел на меня.
— Ты кого-то подозреваешь?
— Я подозреваю всех, — честно ответил я. — Тех, кто был рядом, когда вас травили. Тех, кто остался в живых, когда гибли люди, что помогали вам. Тех, кто сейчас улыбается и поздравляет вас.
Романов медленно кивнул, и в его взгляде я увидел усталость правителя, который слишком долго жил в мире, где даже любовь была разменной монетой в чьей-то игре.
— Тогда будь осторожен, сын. И смотри не только на врагов, но и на тех, кого называешь союзниками. Ну всё, иди, сынок, не заставляй гостей ждать. Иди, иди…
Переход из скромной малой библиотеки в гулкую, уже наполненную слугами и музыкой Грановитую палату был как прыжок из ледяной воды в парную. Здесь уже царила видимость расслабления. Льстивые улыбки, бокалы с искрящимся вином, приглушённые мелодии струнных — всё кричало о ложном благополучии, наброшенном, как дорогая скатерть, на острые углы страха и ненависти.
Последующие часы слились в золотую, душную муть банкета.
Меня поздравляли, мне лгали в глаза, за моё здоровье поднимали бокалы с вином, которое на вкус было как сок.
Пётр нашёл меня у огромного окна, выходящего на реку.
— Так вот какие у тебя были козыри в рукаве, — сказал он беззлобно. — Мои поздравления, наследник. Империя теперь в надёжных руках. Моя семья будет верно тебе служить.
— Ты знал? — спросил я.
— Подозревал. Слишком много совпадений вокруг тебя. Слишком много «случайностей», ведущих к центру власти. Это был или гениальный план, или фантастическое везение. Оказалось, и то и другое.
Илья, навалившись на стол с закусками, озабоченно спросил:
— Дим, а контракты-то для моей семьи? Теперь уж точно будут? Не порежешь?
Я не смог сдержать улыбку. Его прямодушие было спасением.
— Будут, Илюх. Обещаю.
Богатырь удовлетворённо крякнул и вернулся к осаде буженины.
Именно в этот момент из-за спины появился Аверин. Он подошёл тихо, по-кошачьи, первое, что я заметил, — тонкие пальцы, сжимающие три бокала с тёмным, почти чёрным вином. Два из них он протянул мне.
— Ну что, Ваше Высочество, — язвительно сказал виконт без дружеской колкости. — Поздравляю. Уловил уже аромат интриг в своих новых покоях? Ты взлетел выше, чем любой фамильный феникс. Пируй, пока эти стервятники не начали клевать твою корону.
Друг сделал глоток, и я понял, что он уже пьян. Саше было тяжело в обществе, эти люди вокруг, их мысли сводили с ума, вот он, видимо, и решил немного повысить градус для ослабления страданий.
Взгляд друга скользнул по залу, выискивая кого-то.
— Саня, что-то не так? — спросил я тише.
Виконт повернулся, и в его глазах я увидел тревогу.
— Помнишь, что я говорил тебе об Анне в самом начале? — он сказал это прямо у меня в голове.
Я кивнул. «Она опасна. Она видит людей как ресурсы и вероятности».
— Так вот, — продолжил Аверин. — Я повторюсь. Остерегайся её. Теперь в тысячу раз больше. Раньше ты был интересной пешкой. Теперь ты будущий король на доске, которую она, похоже, считает своей. И я чувствую… — он на мгновение прикрыл глаза, пощипывая виски, — чувствую вокруг тебя её паутину. Только я, чёрт возьми, не знаю, как ты собираешься из неё выбираться. Если вообще собираешься.
Он выпил ещё глоток, полностью осушая бокал, и пошёл искать добавку, растворившись в толпе.
В зале зазвучала плавная мелодия.
Рядом появилась Анюта, и я протянул ей один из бокалов. Мы слегка пригубили вина и пошли вальсировать.
Танец был идеальной ширмой. Под томные звуки вальса мы кружились, и для всех вокруг это была лишь изящная сцена: новый наследник и таинственная ведунья. Но между нами разворачивался тихий откровенный разговор.
Интерфейс дважды мигнул, выкидывая передо мной два оповещения, я смахнул их. Лишь мельком прочитал первое.
[Купол тишины. Максимальный уровень. Подслушать невозможно]
— Ты всё это предвидела?
— Я не просто предвидела, — губы Анны тронула таинственная улыбка. — Я конструировала вероятности. Направляла ключевые фигуры, как опытный режиссёр актёров.
— Включая моего дядю, Антона Голицына? — уточнил я, удивляясь, как легко мне удалось вызвать девушку на откровенный разговор, и сделал очередной поворот. — Ты через мать направила его внедряться в круг заговорщиков со знаком рассечённого алмаза.
— Это работал мой отец. Я тогда ещё только училась, — девушка вновь улыбнулась.
— Но зачем? При тех возможностях, что у вас были.
— Чтобы Голицын стал их видимым лидером, но он, бедняга, не потянул. Твой дядя был слишком честным. Зато благодаря ему к заговорщикам удалось набрать амбициозных выскочек из новых родов, старых интриганов, потерявших страх. И мы знали каждый их шаг.
Меня прошиб холодный пот. Неужели мои догадки были верны⁈
— А болезнь Императора? Это тоже было частью… сценария? Ритуал со статуей, он же ничего не решал? Статуя была стражем, рассчитанным на уничтожение при активации.
Анна слегка наклонила голову, оценивая мой вопрос.
— Ритуал был настоящим. Очень древним и очень мощным. Он методично выкачивал силу из предателей, направляя её мне для усиление виденья будущего.
— Но теперь у тебя этой силы нет.
Девушка пожала плечами.
— Дорогой, ты же мне организуешь иную подпитку?
Я не стал отвечать, лишь довольно улыбнулся, понимая, что хожу по тонкому льду.
— Выходит, в болезни Императора были виновны не заговорщики. Так, так… подожди, к этому точно как-то причастен твой брат.
— Да, — довольно ответила она, — он обеспечивал, чтобы Император оставался именно в том состоянии, которое требовалось для нашего плана. Не мёртвым. Нездоровым. Управляемым. Когда нужно было усыпить его волю, Ефим усыплял. Когда нужно было дать надежду на выздоровление — давал её.
Всё сложилось в чудовищную картину. Гибель семьи Соловьёвых, нападение на имение Авереных — всё это было не трагическим стечением обстоятельств, а просчитанным ходом.
— И моя семья? — голос дал лёгкую трещину. — Соловьёвы. Они что, тоже попали в список «выскочек, которых нужно было вывести из игры»? Или это была просто… побочная необходимость, чтобы я появился в Архангельске?
Взгляд девушки на секунду стал отстранённым, аналитическим.
— Григорий Соловьёв и твоя мать стали слишком успешны в своём тайном альянсе с Авериными. Они создали независимый источник колоссальных ресурсов и влияния, неконтролируемый двором. А главное, у них был ты — истинный наследник, о котором почти никто не знал. Их устранение руками наёмников с символикой рассечённого алмаза убивало сразу нескольких зайцев: убирало потенциально опасный, самостоятельный клан, делало заговорщиков абсолютными злодеями в твоих глазах и… освобождало тебя, Дима. Заброшенного в водоворот событий, полного ярости и готового к действию. Ты мой главный козырь, который наконец сжёг все концы, ведущие ко мне.
Я слушал, а внутри всё замирало. Это было даже не предательство. Это был конвейер.
— Так и есть, Дима, — сказала девушка, словно отвечая на мою мысль. — Это и есть реальность большой политики. Всё это ходы в партии. А теперь ты — главная фигура на доске. Король. И я буду твоей королевой. Советницей. Мы будем править вместе, просчитывая вероятности на века вперёд.
Она говорила это с лёгкой, почти небрежной уверенностью победителя, который раскрывает карты. И в этой небрежности прозвучала итоговая фраза:
— В конце концов, династия Распутиных-Трубецких тоже заслужила своё место у трона, не правда ли? Мы долго и терпеливо вели эту партию.
Не Голицыны, не Титовы. Они. Анна и её брат-целитель, который по совместительству был личным врачом Императора. Они были архитекторами, режиссёрами и палачами в одном лице. Я, со своей «уникальностью» и кровью, был всего лишь идеальным легитимным фасадом для их власти.
Моя победа, моя месть, моё возвышение — всё было запрограммировано.
Я был не пешкой.
Я был живым шахматным королём, навечно запертым в тесной золотой клетке их замысла.
Но я знал, что мне делать дальше.
Танец закончился. Музыка смолкла. Я не отпустил руку Анны.
Интерфейс мигнул дважды:
[Купол тишины снят]
[Действие сыворотки правды закончится через 3, 2, 1…0 секунд].
Так вот, значит, для чего Саня принёс мне два бокала. Он добавил в вино одно из фирменных зелий Авериных.
— Ты сказала: «Помни, ты не пешка», — прошептал я. — Но ты превратила мою жизнь, мою боль в ход своей партии. Это хуже любого предательства.
В её глазах на секунду мелькнул испуг от признания, сказанного ранее, а затем искреннее удивление.
Она не просчитала меня и моего друга, организовавшего этот откровенный разговор.
Затем удивление в глазах сменилось холодным, стальным блеском.
— Дмитрий, это и есть реальность. Вероятности. Ты выиграл. Прими свой выигрыш. Ты будущий Император.
Она попыталась сказать что-то ещё, вероятно, пустить в ход дар, ментальное внушение.
Почувствовал давление в висках, лёгкую тошноту. Но я уже проходил через это, меня невозможно ментально взломать.
Посмотрел на неё, на это воплощение холодного расчёта, сломавшее столько судеб ради абстрактной «вероятностной оптимальности».
— Прощаю тебя и отпускаю, — сказал я, глядя прямо девушке в глаза.
— Что? — переспросила Анна. Удивление застыло на её лице.
А я, движимый не политикой, не стратегией, а глубочайшим личным отвращением, совершил единственное по-настоящему правильное действие.
Я не стал хвататься за клинок. Это было бы грубо, заметно, политически. Вместо этого я, почти не двигаясь, сконцентрировался. Магия воздуха. Тончайшая смертоносная игла из сжатого до предела атмосферного давления. Неуловимое движение пальцев, микровзмах, который мог заметить только сильнейший маг воздуха.
Направил в неё.
Точечный хирургический скачок давления внутри идеального тела Трубецкой. В самом центре, где билась жизнь.
Её глаза расширились.
Удивление, шок и… странное, почти одобрительное понимание.
Анна не закричала. Просто беззвучно выдохнула, её хватка на моей руке ослабла, и девушка начала оседать как невероятно изящный, но подкошенный цветок. На её лице так и застыла маска, на которой читалось лишь: «Вот это… непредсказуемый ход…»
Я поймал девушку, не давая упасть, делал вид, что поддерживаю. Вокруг ещё никто не понял.
Ледяной душ прокатился по мне.
Я сломал правила её игры.
Отомстил за себя, за мать, за всех, кем они играли, как переменными. Это был чудовищный поступок, но он был мой.
Поднялись крики, когда я аккуратно уложил Анну на паркет. Кто-то из женщин вскрикнул. Ко мне рванули гвардейцы.
Я видел, как Император, с лицом, полным ужаса, бросился следом.
Юсупов замер с бокалом в руке.
Аверин осел на стул, едва улыбаясь.
Но мир уже начинал плыть.
Золото на стенах Кремля померкло, затем стало тускнеть и расплываться, как дешёвая краска. Лица кричащих аристократов начали двоиться, накладываться друг на друга, превращаясь в цифровой шум. В ушах зазвенело. Перед глазами, поверх рушащейся картины бала, поплыли зелёные строчки, знакомые до боли, но виденные лишь в моих самых первых, растерянных видениях в парке:
[СИМУЛЯЦИЯ «ДИНАСТИЯ». ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ОТКЛИК ДОСТИГ ПИКА. КАТАРСИС-ТЕСТ ПРОЙДЕН. ЗАВЕРШЕНИЕ СЕАНСА… ]