Дверь отворилась, впуская меня в небольшую комнату, служившую кабинетом. В нос ударил запах лечебных трав и едва уловимый, но до боли знакомый аромат лаванды, от которого в душе что-то встрепенулось. В окнах красовались узкие разноцветные витражи, рисуя на дубовом полу рубиновые и сизо-голубые пятна.

У окна стоял человек.

Он был обращён ко мне спиной, но даже в этой неподвижной позе чувствовалось неоспоримое превосходство. Широкие плечи украшал тёмно-зелёный, расшитый золотой нитью мундир. Идеальная осанка совершенно здорового человека, без признаков возрастных изменений.

Мужчина повернулся, почёсывая ухо. Я невольно всмотрелся в этот жест. В отличие от моего, изувеченного Долговязым в первый день появления в этом мире, у мужчины кончик мочки был идеальной формы. Я вздохнул, заметив, что уши у нас очень похожи, и без сомнений узнал Его Императорское Величество Михаила Павловича Романова, которому был представлен на балу после прохождения испытаний в Москве.

Чёткие, благородные черты лица, пронзительный взгляд запавших серых глаз, но стоило ему пошевелиться, как невозмутимая маска дала трещину. Император всё ещё был слаб.

Неуверенной походкой он сделал шаг мне навстречу. Движения были резкими, будто за него двигался безупречный механизм, а не живое тело. Лицо напомнило мне искусную, застывшую восковую маску, но в уголках губ и в краешках глаз залегли глубокие морщины, выдававшие напряжение. По всему было понятно, что даже сейчас монарх испытывает боль. Такой взгляд не смог бы нарисовать ни один художник. Только жизнь или сама смерть.

Я невольно поёжился, поражаясь насколько сильной волей обладал этот человек.

— Барон Соловьёв, — голос государя был глубоким, насыщенным, привыкшим отдавать приказы, — проходите. Я рад наконец встретиться с вами.

Вспомнив армию, я сделал два шага вперёд, отдавая честь, и чётко отрапортовал:

— Ваше Императорское Величество.

— «Ваше Императорское Величество»… — повторил он с едва уловимой усмешкой, — отбросим формальности. От них устаёшь больше, чем от утренних ритуалов, которыми меня заряжают каждый день. Анна Сергеевна рассказала, что именно вам я обязан тем, что сегодня могу вести диалог, а не просто кивать регенту. Обычно после стараний моих алхимиков по три часа прихожу в себя, чувствуя, как меня пожирают изнутри.

Император неспешно обошёл массивный стол и сел в кресло. Складки мундира обнажили исхудавшую кисть с выступающими суставами. Он жестом указал на место напротив.

— Не стойте! Присаживайтесь! Я намерен вести с вами долгий разговор по душам.

Отказываться я не стал, чувствуя необъяснимое доверие к своему высокопоставленному собеседнику. Возможно, это его личный дар или действие незнакомого мне артефакта. Иначе я никак не мог обосновать своё расположение к незнакомому человеку.

— Она также доложила, что вы рисковали жизнью, добывая ингредиенты. Вы и ваш друг Александр Аверин подверглись нападению. И теперь лаборатория, в которой изготавливались составы, превратилась в пепел. Всё это произошло из-за лекарства, которое лишь на время облегчает мои страдания.

— Это не совсем так, — возразил я. — По моим предположениям, атака планировалась с другой целью.

Однако червячок сомнений в глубине души дёрнулся. А вдруг Император прав? Ведь пока мы с Александром не начали поиск ингредиентов, недоброжелатели никак не проявляли себя.

— Мы выполняли задачу, Ваше Величество, — продолжил я, тщательно подбирая слова, — Анна Сергеевна обозначила её как особо важную. Так что текущие потери расцениваются как операционные издержки.

— «Операционные издержки», — вновь повторил он, словно прислушивался к незнакомому выражению. — Мой регентский совет предпочитает термин «сопутствующие стратегические потери».

Он пристально посмотрел на меня, будто ожидая опровержения, но я лишь пожал плечами, даже не предполагая, что именно должен ответить.

— Также, судя по докладам, — продолжил он, — вы, Дмитрий Григорьевич, сумели закрыть прорыв в одиночку, отбить имение Авериных, сохранить ключевые компоненты, и всё это в сжатые сроки. Кто вы, барон Соловьёв?

Вопрос Императора повис в воздухе, застав меня врасплох. Простой ответ «рад быть полезным Вашему Величеству» тут не подойдёт. Но и преувеличивать собственные заслуги означало бы привлечь к себе ещё больше внимания.

Как всегда, я выбрал путь недосказанной правды.

— Человек, который оказался в ситуации, где от его действий зависят жизни других, Ваше Величество, либо действует, либо хоронит всех. Я выбрал действовать. А в таких условиях открываются резервы, о которых в спокойной жизни даже не подозреваешь.

Михаил Павлович молча кивнул, не сводя с меня пристального взгляда.

— Понимаю, — после недолгого размышления произнёс Император, — поэтому я хотел бы помочь в поисках вашего недоброжелателя.

Он осторожно поднялся, вернулся к столу и открыл ларец из тёмного дерева. Внутри лежал небольшой, тускло мерцающий кристалл в серебряной оправе. Печатка с изображением рассечённого алмаза.

Я замер, разглядывая знакомый артефакт. Сердце бешено стучало, пытаясь вырваться наружу. Печатка. Знак убийцы. Того, кто стёр с лица земли мою семью.

И она лежала в личной шкатулке Императора.

Что это? Предательство? Провокация? Или… Я поднял взгляд на Михаила Павловича. Его лицо было непроницаемым, но в глубине запавших глаз я увидел усталость.

— Вы знаете, что это? — спросил я, и собственный голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Император кивнул, возвращаясь в кресло. Он протянул мне печатку, словно делая последнюю, решающую ставку.

— Эта печатка принадлежала вашей матери, — произнёс он, наливая в бокал кроваво-красную жидкость из графина, стоящего на журнальном столике.

Монарх не спрашивал согласия. Он молча протянул напиток, и я машинально принял бокал из его рук. Мне кажется, налей он прямо на моих глазах яд, я бы тоже молча принял его и выпил, не в силах оторвать взгляд от лежавшей на ладони печатки.

В голове вспыхнули обрывочные, почти стёртые воспоминания. Запах лаванды в комнате мамы. Тонкие, изящные руки, поправляющие моё одеяло. Голос, тихий и печальный, когда она желала спокойной ночи. Я тогда был ребёнком, но даже спустя годы меня тянуло вновь хоть на краткий миг ощутить нежные прикосновения мамы.

Только после слов Императора я наконец вспомнил, откуда мне был так знаком запах лаванды, витающий в кабинете, как призрак прошлого. Неужели и в этом мире мать Дмитрия питала слабость к сиреневым цветам?

— Не понимаю, — наконец выдавил я из себя чужим голосом.

— Ваша мать, Елена Владимировна, служила мне, — сказал Император, отпивая из своего бокала.

Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе слышалась застаревшая боль.

— Она была не просто моей фрейлиной, но и лучшим агентом. Елена вела расследование о коррупции в Совете, который сейчас возглавляет князь Голицын. Её острый ум и чутьё всегда находили предателей там, где другие видели лишь верноподданных.

Я наконец поднёс бокал к губам и сделал глоток. Напиток был терпким, с горьковатым послевкусием полыни и миндаля. Вкус перекликался с горечью, подступившей к горлу.

— Однако, Елена в конце концов оставила свой пост в Тайной канцелярии, выбрав семью.

Император поставил бокал и снова взял в руки печатку, которая теперь лежала между нами.

— Эта печатка — единственное напоминание о вашей матери, доставшееся мне. И теперь я хочу, чтобы она принадлежала вам.

— Почему? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал.

Михаил Павлович не смутился. Он бережно провёл пальцами по острым граням, и на мгновение его взгляд потеплел.

— Для этого есть множество причин, — произнёс он, отгоняя нахлынувшие воспоминания. — Первая: так хотела ваша мать. Она попросила меня об этом в своём последнем письме. «Если что-то случится, — писала она, — отдайте печатку тому, кто будет достоин закончить начатое. Тому, у кого хватит смелости в одиночку противостоять целому миру».

— И вы считаете, что этот человек я?

— Да, — твёрдо ответил Император, отдавая печатку мне. — Когда Анна впервые заговорила об этом, я уже понимал, что буду вынужден отдать её именно вам.

Услышав упоминание об Анне Сергеевне, я нахмурился.

— Анна Трубецкая тоже ваша фрейлина? — спросил я, с нетерпением ожидая ответа.

Император некоторое время непонимающе смотрел на меня, а потом разразился безудержным смехом. Он хохотал, пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы.

— О, нет, Дмитрий, — наконец произнёс он, всё ещё посмеиваясь над моими словами, — Анна Сергеевна Трубецкая — не фрейлина. Она… как бы это точнее… мой советник по особым вопросам. Вопросы эти, как вы уже догадались, касаются будущего, узлов судьбы и того, как найти единственную тропинку через минное поле, не взорвав всё государство.

Монарх потянулся к бокалу, и его лицо снова стало серьёзным.

— Анна ведунья. Одна из сильнейших в империи. Её дар — видеть вероятности, ветви решений. Девушка не служит при дворе официально. Она консультирует, указывает на ключевые фигуры. Именно Анна, просчитав тысячи ветвей, указала на вас как на единственную переменную, способную изменить мою жизнь. Анна считает, что вы и есть нить, которая может распутать этот клубок. Или, наоборот, подожжёт пороховую бочку.

Теперь я начинал лучше понимать дар Анны, её отстранённость и игра в «вероятности» обретали новый, пугающий смысл. Я был для неё переменной. Пешкой в самой масштабной игре из возможных.

— Что теперь? — спросил я, глядя на перевёрнутый мир, отражавшийся в кристалле.

— Не знаю, — развёл руками мой собеседник, — следующий ход за вами. Анна Сергеевна, возможно, видела тысячи вариантов ваших действий. Но даже она не знает, какой из них выберете именно вы. В этом ваша сила и слабость. Вы непредсказуемы, даже для ведуньи. Используйте это.

Государь откинулся в кресло, и его лицо снова стало маской монарха, в которой только на миг поступили человеческие эмоции.

— Я надеюсь, что вы окажетесь тем, за кого вас приняли. Удачи, Дмитрий. Она вам понадобится.

Выходя из кабинета, я сжимал печатку, думая о том, какую дверь предстоит открыть с её помощью.

Анна ожидала на том же месте и уже хотела что-то сказать, но, встретившись со мной взглядом, затихла. Только кивнула, приглашая снова следовать за ней.

Мы возвращались в полном молчании, тем же путём, которым пришли. Всю дорогу я перебирал в голове варианты решения новой загадки. Если печатка принадлежала моей матери, то и ответ должен находиться в имении Соловьёвых.

У меня ещё оставалась одна зашифрованная тетрадь, ключ к которой пока не подобран. Начну с неё.

Я двигался словно во сне, расставляя по полочкам новую информацию. Мозг тестировщика искал ответы, однако вопросов становилось всё больше. То, что моя мать оказалась фавориткой Императора, объясняло наличие портала, ведущего из Архангельска прямо в покои монарха.

И всё же эта печатка и символ, изображённый на ней, казались мне скорее угрозой, чем наследием. Тёмным ядовитым цветком, выросшим на могиле моей семьи.

Мы вышли в знакомый коридор особняка. Девушка остановилась перед дверью в свою спальню и наконец нарушила молчание.

— Ты же не станешь сейчас возвращаться в Архангельск? — спросила она.

Я посмотрел на Анну, не понимая, о чём она говорит. Все мои мысли были сейчас в Архангельске, куда я стремился попасть как можно скорее. Однако её настойчивый взгляд вернул меня к реальности.

Окороков! У него появилась новая информация. Он ждет меня сегодня в Знаменском переулке. Взглянул на часы и с ужасом понял, что времени в обрез. Тетрадь матери никуда не денется. Она подождёт ещё сутки. А вот нить, которую нащупал бывший дознаватель, может оборваться в любой момент.

Встретился взглядом с Анной. Она наблюдала за мной с тем же безмятежным, всё понимающим выражением.

— Я уже распорядилась насчёт машины. Такси ждет тебя у входа, — ласково произнесла девушка, положив руку на моё плечо.

Улыбнувшись, я быстро чмокнул Аню в щёку и рванул в сторону выхода.

— Удачи, — крикнула она мне вслед, и в голосе впервые прозвучала забота, — и будь осторожен.

Такси действительно ждало возле дома. Чёрное, немаркированное, с глухими стёклами. Водитель, мужчина с каменным лицом, молча кивнул, когда я назвал адрес: «Знаменский переулок, дом номер семь».

Дорога заняла вечность. Я сидел, сжимая печатку в кармане и мысленно перебирая возможные варианты. Что мог найти Окороков? Свидетеля? Документ? Саму статую?

Наконец мы свернули в узкий переулок. Типичная для старой Москвы застройка. Такси остановилось в пяти метрах от указанного дома. Водитель обернулся:

— Приехали.

Я расплатился и вышел.

Окороков уже ждал меня на другой стороне улицы, скрывшись от посторонних глаз в тени раскидистого дуба. Увидев меня, он приветственно махнул рукой, выходя из своего укрытия. В этот момент я поразился, насколько сильно изменился за такое короткое время этот человек. Его лицо казалось ещё более измождённым, чем в кабинете Самарского. Вот только глаза мужчины светились лихорадочным блеском. Видимо, он действительно накопал что-то очень важное.

Экипажи то и дело сновали туда-сюда, преграждая мне дорогу. Обеденное время, час пик. Машины сигналили зазевавшимся прохожим. Люди спешили по своим делам. Знакомая московская суета.

Поискав глазами пешеходный переход и не найдя, решил всё-таки рискнуть перебежать дорогу. Но стоило только сделать шаг, как вдруг из-за поворота выскочил грузовик, чуть не сбив меня с ног. Я отпрыгнул на тротуар. Водитель грузовика, не останавливаясь, высунулся в окно и рявкнул что-то неразборчивое, полное московской специфической лирики.

— Стойте там, — крикнул Окороков сквозь шум толпы, — сейчас подойду.

Сказав это, Алексей Николаевич двинулся в противоположную сторону вверх по переулку. И тут же за ним последовали двое мужчин в одинаковых серых плащах, которые ещё секунду назад неспешно читали афиши.

Внутри всё похолодело. За Окороковым хвост. Глазами я следил за спиной дознавателя, растворяющегося в людском потоке, а периферийным зрением сканировал переулок. Через сто метров я заметил подземный переход.

Дознаватель ускорил шаг. Видимо, и он почувствовал слежку. Двое в плащах также ускорились, то и дело сталкиваясь с прохожими. Все сомнения отпали.

На моей ладони уже теплился слабый сгусток «Воздушного потока». Главное не потерять Окорокова из виду, тогда я успею применить руну. Но этим планам пришёл конец, как только Алексей Николаевич рванул в подземный переход. Его фигура мелькнула на лестнице и скрылась в туннеле. Двое в плащах почти сразу нырнули следом, не скрывая преследования.

Ноги сами понесли меня вперёд. Я летел, лавируя между людьми, не обращая внимания на возмущённые возгласы. Руна «Воздушного потока» пульсировала в кулаке, готовая вырваться и сбить преследователей с ног резким шквалом.

Прохладный спёртый воздух подземки ударил в лицо. Шум толпы дрожал, отражаясь от кафельных стен. Впереди, метрах в тридцати, мелькало лицо Окорокова. Он шёл быстро, почти бежал, постоянно оглядываясь. Серые плащи шли следом, расчищая себе путь локтями.

«Ещё немного… Сократить дистанцию…» — мысленно прикидывал я, сжимая руну.

Двадцать метров… Пятнадцать… Десять…

Окороков вдруг замер. Глаза расширились, как будто он не верил в происходящее, ноги подкосились, и мужчина медленно начал оседать на бетонный пол.

Серые плащи неожиданно свернули в сторону, растворившись в толпе, как будто их работа была уже выполнена. У меня внутри всё оборвалось. Беззвучный рык вырвался из горла.

Я рванул вперёд на полной скорости, вкладывая в прыжок магию воздуха, чтобы оттолкнуться сильнее. Люди с криками разбегались в стороны. Я приземлился на колени рядом с Окороковым, который уже лежал, скрючившись.

— Николаевич! — выдохнул я, переворачивая его на спину.

Лицо дознавателя быстро становилось серым, губы посинели. Глаза, ещё секунду назад полные лихорадочного азарта, теперь невидяще смотрели в потолок подземки. Моя рука, поддерживающая спину, в одно мгновение стала липкой и влажной от крови.

Нож торчал прямо под рёбрами, явно пробив лёгкое.

— Держись, чёрт возьми! — я сорвал с себя пиджак, пытаясь заткнуть рану.

Окороков вдруг судорожно вдохнул. Его глаза нашли моё лицо и сфокусировались. Одной рукой он с невероятным усилием впился в моё запястье, а другую судорожно поднёс к моей груди. Пальцы разжались. В ладони лежал клочок бумаги.

— Вот, — произнёс он.

Губы дознавателя ещё шевелились, издавая неясный хрип, но слов разобрать я так и не смог.