Вскоре после полудня жуткая старая машина прогремела по Элм-стрит и остановилась перед кирпичным домом. Из неё выскочил мужчина с непокрытой головой и поспешно поднялся по ступеням. Звонок прозвонил так, как в него никогда не звонили прежде: яростно, напористо. Как будто звонящий требовал, чтобы его пустили, а не спрашивал разрешения. Дядя Бенджамин усмехнулся, пока спешил к двери. Он «заскочил» узнать, как чувствует себя дорогая Досс… то есть Вэланси. Ему сообщили, что с милой Досс… Вэланси всё по-прежнему. Она спустилась к завтраку, к которому даже не притронулась, и вернулась в свою комнату. Спустилась к обеду, к которому даже не притронулась, и снова поднялась к себе. Вот и всё. Ни с кем не разговаривала. И её понимающе и доброжелательно оставили в покое.

– Пусть. Редферн сегодня появится, – заявил тогда дядя Бенджамин. И теперь его пророчество сбылось. Редферн приехал – сомнений не было.

– Моя жена здесь? – без предисловий спросил он дядю Бенджамина.

Дядя Бенджамин широко улыбнулся.

– Мистер Редферн, не так ли? Очень рад встрече, сэр. Да, эта ваша негодная девчонка здесь. Мы…

– Мне нужно её увидеть, – безжалостно прервал он дядю Бенджамина.

– Разумеется, мистер Редферн. Проходите сюда. Вэланси спустится через минуту.

Он проводил Барни в малую гостиную, а сам поспешил к миссис Фредерик в большую.

– Поднимись и скажи Вэланси, что её муж здесь.

Но дядя Бенджамин сомневался, точно ли Вэланси спустится через минуту… спустится ли вовсе… так что на цыпочках проследовал за миссис Фредерик и, прислушиваясь, остановился в коридоре.

– Вэланси, дорогая, – мягко начала миссис Фредерик, – твой муж в маленькой гостиной, он ждёт тебя.

– Ах, мама, – Вэланси отошла от окна и всплеснула руками. – Я не могу увидеться с ним… не могу. Скажи ему уехать… попроси его уехать. Я не могу с ним увидеться.

– Скажи ей, – прошипел дядя Бенджамин сквозь замочную скважину, – что Редферн отказался уезжать, если не увидит её.

Редферн ничего подобного не говорил, но дядя Бенджамин решил, что он из людей подобного сорта. А Вэланси знала, что он на такое способен. И поняла, что с равным успехом может спуститься как сейчас, так и позднее.

Она даже не взглянула на дядю Бенджамина, когда проходила мимо него по лестничной площадке. Но он не возражал. Потирая руки и посмеиваясь, он направился на кухню, где добродушно спросил кузину Стиклз:

– Почему хорошие мужья как горячие пирожки?

Кузина Стиклз спросила, почему.

– Потому что у женщин они нарасхват, – просиял дядя Бенджамин.

Когда Вэланси вошла в маленькую гостиную, её можно было назвать кем угодно, но только не красавицей. Бессонная ночь оказала сокрушительное воздействие на её лицо. Вэланси надела уродливое старое платье из коричнево-голубой ткани, поскольку все красивые остались в Лазоревом замке. Но Барни бросился через комнату и заключил её в объятия.

– Вэланси, милая… милая маленькая дурочка! Почему ты сбежала вот так? Когда я вернулся вчера вечером и увидел твоё письмо, то чуть не обезумел. Шёл уже двенадцатый час… я знал, что приезжать слишком поздно. Всю ночь не ложился, ходил по комнате. Утром приехал отец… я только сейчас смог его оставить. Вэланси, что на тебя нашло? Какой ещё развод! Разве ты не знаешь…

– Я знаю, что ты женился на мне только из жалости, – перебила Вэланси, слабо пытаясь высвободиться. – Знаю, что ты не любишь меня… знаю…

– Ты слишком часто лежала без сна в три часа ночи, – проговорил Барни, встряхивая её. – Вот и всё, что не так. Люблю тебя? Люблю ли я тебя? Моя девочка, когда я увидел, как на тебя мчится поезд, я понял, люблю я тебя или нет!

– Я боялась, что ты попытаешься убедить меня, будто тебе не всё равно, – запальчиво воскликнула Вэланси. – Не надо… не надо! Я знаю про Этель Треверс… твой отец мне всё рассказал. Ах, Барни, не мучай меня! Я не могу к тебе вернуться!

Барни выпустил её и несколько секунд молча смотрел. Что-то в бледном, решительном лице Вэланси убеждало в её намерениях сильнее всяких слов.

– Вэланси, – тихо проговорил он, – отец не мог рассказать тебе всё, поскольку сам не знал. Ты позволишь мне рассказать тебе… всё?

– Да, – устало проговорила Вэланси. Какой же он милый! Как ей хотелось броситься в его объятия! Пока он осторожно помогал ей сесть в кресло, она могла бы поцеловать его тонкую, смуглую руку. Она была не в силах поднять на него глаза. Нужно оставаться смелой – ради него. Он добрый, жертвенный. Конечно, он притворится, что ему не нужна свобода… она могла бы догадаться, что он притворится, как только прошло первое потрясение. Он жалел её… понимал ужасное положение, в котором она оказалась. Разве случалось так, чтобы он не понял? Но она ни за что не примет эту жертву. Никогда!

– Ты виделась с моим отцом и знаешь, что я Бернард Редферн. И, думаю, догадалась, что я Джон Фостер – раз заходила в чулан Синей Бороды.

– Да. Но не из любопытства. Я забыла, что ты просил меня не заходить… забыла…

– Ничего страшного. Я не собираюсь убивать тебя и вешать на стену, так что не стоит звать сестру Анну. Просто расскажу тебе историю своей жизни с самого начала. Я хотел рассказать тебе вчера вечером, когда вернулся. Да, я сын доктора Редферна, славящегося фиолетовыми пилюлями и микстурами. О, разве я не знаю? Разве меня не тыкали в это носом на протяжении многих лет?

Барни горько рассмеялся и несколько раз прошёлся по комнате. Дядя Бенджамин, притаившийся в коридоре, услышал его смех и нахмурился. Конечно, Досс не станет вести себя как упрямая дурочка. Барни упал на стул рядом с Вэланси.

– Да. Сколько себя помню, я всегда был сыном богача. Но когда я родился, папа ещё не стал миллионером. И даже доктором – ещё нет. Он был ветеринаром: совершенно безнадёжным. Они с мамой жили в деревушке возле Квебека и не имели ни гроша за душой. Я не помню маму. У меня даже нет её фотографии. Она умерла ещё до моего трёхлетия. Она была на пятнадцать лет младше отца – учительница в местной школе. После её смерти папа переехал в Монреаль и открыл фирму, чтобы продавать средство для волос. Состав, кажется, приснился ему однажды ночью. Что ж, дело пошло. Начали появляться деньги. Отец придумал… или увидел во сне… другие лекарства: пилюли, микстуру, мазь и остальные. К моменту, когда мне исполнилось десять, он стал миллионером – с таким огромным домом, что мальчишка, каким я тогда был, всегда чувствовал себя там потерянным. У меня были любые игрушки, какие только можно представить… и при этом я оставался самым одиноким маленьким бесёнком в мире. Я помню только один счастливый день за детство, Вэланси. Только один. Даже ты в этом отношении побогаче. Папа поехал навестить старого друга и взял меня с собой. Меня выпустили на гумно, и я провел весь день, забивая гвозди в пенёк. Чудесный день. Когда мне пришлось возвращаться в свою забитую игрушками комнату в большом монреальском доме, я расплакался. Но не сказал отцу, почему. Я ничего ему не рассказывал. Мне всегда было тяжело делиться чем-то, Вэланси… чем угодно, что затрагивало глубины моей души. А их затрагивали многие вещи. Я был очень восприимчивым ребёнком. Никто и не догадывался, насколько мне тяжело. Особенно отец.

Мне было всего одиннадцать, когда отец отправил меня в частную школу… мальчишки окунали меня в резервуар с водой до тех пор, пока я не встал на стол и не зачитал вслух все рекламы отцовских запатентованных мерзостей. Я сделал это… тогда, – Барни сжал кулаки, – я был напуган и нахлебался воды, и весь мир обернулся против меня. Но когда я пошёл в университет, и однокурсники попытались проделать тот же трюк… у них не вышло, – Барни мрачно улыбнулся. – Им не удалось меня заставить. Зато вышло сделать мою жизнь совершенно невыносимой. Мне нескончаемо приходилось слушать про пилюли, микстуру и средство для волос. «После использования» – вот как меня прозвали… видишь ли, у меня всегда была густая шевелюра. Четыре года университета превратились в сплошной кошмар. Ты знаешь… а может, и не знаешь… какими безжалостными монстрами могут быть мальчишки, когда находят такую жертву, как я. Я почти ни с кем не подружился… между мной и интересными для меня людьми всегда существовал какой-то барьер. А другой тип людей… тех, что очень даже желали близких отношений с сыном богатого доктора Редферна… меня не интересовал. Но у меня был один друг… по крайней мере, я так думал. Умный, начитанный парень… немного писатель. Нас многое связывало – я питал кое-какие тайные надежды в этом направлении. Он был старше меня… я оглядывался на него и боготворил. Год я прожил счастливее, чем когда-либо прежде. А потом… в одном из университетских журналов вышла карикатурная заметка… едкая шутка, высмеивающая отцовские лекарства. Конечно, имена изменили, но все знали, кто и что имеется в виду. О, она была остроумной… чертовски… и колкой. Макгилл смеялся над ней до упаду. Выяснилось, что это он её написал.

– Ты уверен? – Потухшие глаза Вэланси загорелись от возмущения.

– Да. Он признался, когда я спросил его. Сказал, что хорошая идея для него всегда дороже дружбы. И добавил бесплатный совет: «Знаешь, Редферн, не всё можно купить за деньги. Например, нельзя купить себе девушку». Что ж, это был удар ниже пояса. Тогда, по молодости, меня это сильно задело. И, что хуже всего, лишило множества идеалов и иллюзий. После этого я превратился в молодого мизантропа, больше не хотел заводить друзей. А потом – через год после того, как я выпустился из университета, – я встретил Этель Треверс.

Вэланси поёжилась. Барни, с опущенными в карманы руками, мрачно рассматривал пол и не заметил этого.

– Думаю, отец тебе про неё рассказал. Она была очень красивой. И я любил её. Да, очень любил. Я не собираюсь отрицать или преуменьшать это теперь. Первая любовь одинокого, романтического мальчишки, и очень настоящая. Я думал, она тоже меня любит. Был глупцом, который повёлся на это. В какой восторг я пришёл, когда она согласилась выйти за меня! Так продолжалось несколько месяцев. Потом я… узнал, что не любит. Случайно подслушал фрагмент разговора. Этого было достаточно. Подруга спросила её, как она выносит сынка доктора Редферна с прошлым из патентной медицины.

«Его деньги позолотят пилюли и подсластят микстуры, – со смехом отозвалась Этель. – Мама сказала мне подцепить его, если у меня получится. Мы на мели. Но фу! Я чувствую запах скипидара каждый раз, когда он приближается».

– Ах, Барни! – воскликнула Вэланси, охваченная сочувствием к нему. Она совершенно забыла о себе, преисполнившись состраданием к Барни и яростью по отношению к Этель Треверс. Как она посмела?

– Что ж, – Барни встал и начал ходить по комнате, – это уничтожило меня. Целиком и полностью. Я оставил цивилизованный мир и эти проклятые лекарства, и отправился на Юкон. Пять лет я слонялся по миру… по всяким чужим местам. Зарабатывал достаточно, чтобы жить, не трогая ни цента из отцовских денег. И однажды я проснулся с осознанием, что Этель меня больше не волнует – никоим образом. Она стала кем-то, кого я знал в другой жизни – вот и всё. Но мне нисколько не хотелось возвращаться к тому, что я оставил. Спасибо, нет. Я был свободен и хотел продолжать в том же духе. Я приехал в Миставис… увидел остров Тома Макмурри. Годом раньше я опубликовал первую книгу, и она невероятно хорошо продавалась… у меня осталась часть гонорара. И я купил остров. Но держался подальше от людей. Я не мог никому доверять. Не верил, что в этом мире есть настоящая любовь или настоящая дружба… по крайней мере, не для меня, не для сына фиолетовых пилюль. Я наслаждался всеми этими дикими историями, которые про меня рассказывали. Боюсь, в нескольких виноват я сам. Добавил слухов загадочными фразами, которые люди трактовали в свете собственных предубеждений.

Потом… появилась ты. Мне пришлось поверить, что ты любишь меня… по-настоящему любишь меня, а не миллионы моего отца. Не оставалось больше причин, почему ты хотела бы выйти за нищего лихача с моим предполагаемым послужным списком. И мне было жаль тебя. О да, я не стану отрицать, что женился на тебе, потому что пожалел. А потом… оказалось, что ты – лучший, самый весёлый и близкий друг, какого только можно вообразить. Умная… преданная… нежная. Ты вернула мне веру в дружбу и любовь. Мир снова показался отличным местом, потому что в нём была ты, милая. Я хотел бы провести вечность так, как мы с тобой жили. Я осознал это в тот момент, когда однажды вечером возвращался и впервые увидел в окнах свет. Знал, что ты меня ждёшь. После долгих лет, которые я провел без ощущения дома, как прекрасно было его обрести. Приходить голодным и знать, что меня ждут хороший ужин, весёлый огонек… и ты.

Но я не понимал, что именно ты значишь для меня, до того момента на рельсах. Тогда я осознал это в один миг. Я понял, что не смогу жить без тебя… и что если я не вытяну тебя вовремя, то лучше мы вместе погибнем. Это сбило меня с ног, лишило чувств. Какое-то время я не мог прийти в себя. Вот почему я вёл себя как осёл. Но в исступление меня привела ужасная мысль о том, что ты можешь умереть. Я всегда боялся мыслей об этом… но думал, что тебе уже ничем нельзя помочь, так что гнал их прочь. Теперь мне пришлось встать лицом к лицу с тем фактом, что тебе грозит смерть и я не смогу жить без тебя. Вчера, возвращаясь домой, я решил, что отвезу тебя ко всем мыслимым специалистам… что тебе точно можно помочь. Я был уверен, что всё не так плохо, как думает доктор Трент, раз те минуты на железной дороге тебе не навредили. Потом я нашёл твою записку… и чуть с ума не сошёл от радости… и немного от страха, что ты всё-таки не слишком привязана ко мне, и ушла, чтобы избавиться от меня. Но теперь всё в порядке, правда, мое сокровище?

Ее, Вэланси, назвали «сокровищем»?

– Я не могу поверить, что ты любишь меня, – беспомощно проговорила она. – Ты не можешь. Зачем, Барни? Конечно, тебе меня жаль… конечно, ты хочешь сделать всё возможное, чтобы распутать то, что происходит. Но так это не распутается. Ты не можешь любить меня… меня.

Она поднялась и трагическим жестом указала на зеркало, висящее над каминной полкой. Несомненно, даже Аллан Тирни не нашел бы красоты в отражённом в нём страдающем, изнурённом личике.

Барни не посмотрел в зеркало. Он посмотрел на Вэланси так, будто ему хотелось схватить её – или стукнуть.

– Не люблю? Вэланси, ты занимаешь всё моё сердце. Я дорожу тобой как бриллиантом. Разве я не обещал, что никогда тебе не солгу? Не люблю? Я люблю тебя всем во мне, что только может любить. Сердцем, душой, умом. Каждая клеточка тела и всё внутри трепещет, когда я вижу тебя. Для меня не существует никого на свете, кроме тебя, Вэланси.

– Ты… хороший актёр, Барни, – проговорила Вэланси, вяло улыбнувшись.

Барни пристально посмотрел на неё.

– Так ты мне не веришь… всё ещё?

– Я… не могу.

– Чёрт побери! – злобно выругался Барни.

Вэланси удивлённо подняла голову. Таким она его никогда не видела. Волчий взгляд! Потемневшие от гнева глаза. Поджатые губы. Мертвенно-бледное лицо.

– Ты не хочешь верить, – елейным от предельной ярости голосом проговорил Барни. – Ты устала от меня. Хочешь вырваться… освободиться. Ты стыдишься пилюль и мази так же, как и она. Твоя стирлинговская гордость не может этого переварить. Было замечательно, пока ты думала, что тебе недолго осталось. Отличная забава… ведь ты легко находила со мной общий язык. Но вечность с сынком старого доктора Редферна – дело другое. О, я отлично понимаю. Я был так глуп… но понял наконец.

Вэланси подошла к нему. Посмотрела в его гневное лицо. И… вдруг рассмеялась.

– Ты сокровище! – произнесла она. – Это всё правда! Ты правда любишь меня! Ты не разозлился бы так сильно, если бы это было ложью.

Секунду Барни молча смотрел на неё. Потом взял её руки в свои с торжествующим смехом счастливого влюблённого.

Дядя Бенджамин, который, замерев от ужаса, стоял перед замочной скважиной, вдруг отвернулся и осторожно прошёл назад к миссис Фредерик и кузине Стиклз.

– Всё в порядке, – ликующе объявил он.

Дорогая крошка Досс! Нужно тут же послать за адвокатом и снова переписать завещание. Он сделает Досс своей единственной наследницей. Именно ей всё и должно достаться.

Миссис Фредерик вернулась к своей утешительной вере в промысел Провидения, достала семейную Библию и сделала запись в разделе «Браки».