Той весной у Вэланси случилось два особенно чудесных дня.

Однажды, прогуливаясь по лесу с охапкой ветвей арбутуса [43] и лап стелющихся елей в руках, она встретила человека, который мог быть только Алланом Тирни. Аллан Тирни славился портретами прекрасных женщин. Зимой он жил в Нью-Йорке, но ему принадлежал коттедж на северном краю Мистависа, куда он всегда возвращался, стоило льду сойти с озера. Он считался нелюдимым, эксцентричным мужчиной. Своим натурщицам он никогда не льстил. В этом не было никакой необходимости, ведь он рисовал только тех, кто в лести не нуждался. Портрет кисти Аллана Тирни служил лучшим подтверждением женской красоты. Вэланси столько слышала о нём, что не смогла удержаться, чтобы не бросить на него через плечо смущённый, любопытный взгляд.

Луч бледного весеннего солнца косо упал сквозь гигантскую сосну на её непокрытые чёрные волосы и раскосые глаза. Она надела светло-зелёный свитер, а в волосы вплела линнеи. Пушистый фонтан стелющейся ели переливался в её руках, окружая целиком. У Аллана Тирни загорелись глаза.

– Мне нанесли визит, – сообщил Барни на следующий день, когда Вэланси вернулась с очередной прогулки за цветами.

– Кто? – удивилась Вэланси, не слишком, впрочем, заинтересованная. Она начала наполнять корзину ветками арбутуса.

– Аллан Тирни. Он хочет нарисовать тебя, Луна.

– Меня! – Вэланси уронила и корзину, и арбутусы. – Ты смеёшься надо мной.

– Ничуть. Он за этим и приходил. Спросить разрешения нарисовать мою жену – как духа Маскоки или что-то вроде того.

– Но… но… – запнулась Вэланси, – Аллан Тирни рисует только… только…

– Красивых женщин, – закончил за неё Барни. – Признаю. Что и требовалось доказать, миссис Барни Снейт – красавица.

– Ерунда, – Вэланси нагнулась, чтобы собрать упавшие ветки. – Ты знаешь это, Барни. Конечно, я выгляжу сильно лучше, чем год назад, но я не красавица.

– Аллан Тирни никогда не ошибается, – отозвался Барни. – Луна, ты забываешь, что существует множество видов красоты. В твоём воображении стоит броский образ Олив. О, я встречал её – она загляденье, но Аллану Тирни и в голову бы не пришло её нарисовать. Есть ужасное, но точное выражение – у нее всё лучшее выставлено напоказ. Но ты в глубине души уверена, что никто не может зваться красавицей, если не похож на Олив. К тому же ты помнишь своё лицо со времён, когда сквозь него ещё не светилась душа. Тирни сказал что-то о волне щёк, когда ты обернулась через плечо. Знаешь, я много раз говорил тебе, что этот твой жест сводит с ума. И он, похоже, помешался на твоих глазах. Если бы я не был более чем уверен, что это исключительно профессиональный интерес – он и впрямь угрюмый старый холостяк, – я бы заревновал.

– Но я не хочу, чтобы меня рисовали, – проговорила Вэланси. – Надеюсь, ты так ему и сказал.

– Я не мог этого сказать. Я же не знал, чего ты хочешь. Но сказал, что я не хочу, чтобы мою жену рисовали… вывешивали в салоне, чтобы на неё таращилась целая толпа. Этот портрет принадлежал бы другому мужчине. А я, конечно, не смог бы его выкупить. Так что даже если бы ты хотела, чтобы тебя нарисовали, Луна, твой деспотичный муж не позволил бы этому случиться. Тирни был слегка ошарашен. Он не привык к отказам. Его просьбы – почти как монаршие.

– Но мы беззаконники, – рассмеялась Вэланси. – Мы не преклоняемся ни перед какими уставами… не признаем никакого суверенитета.

И без капли стеснения подумала: «Вот бы Олив узнала, что Аллан Тирни хотел нарисовать меня. Меня! Бывшую маленькую старую деву Вэланси Стирлинг».

Следующий чудесный момент настал одним майским вечером. Она поняла, что всё-таки нравится Барни. Ей всегда хотелось на это надеяться, но иногда её настигал неприятный, следующий по пятам страх, будто он так мил и доброжелателен только из жалости; осознавая, что ей осталось недолго, он собирался сделать это время как можно более радостным, но в глубине души с нетерпением ждал прежней свободы, когда в цитадель его острова не вторгалась какая-то женщина и не было никакой болтовни под боком на лесных прогулках. Вэланси знала, что он никогда её не полюбит. И даже не хотела этого. Любовь причинила бы ему страдания после её смерти – Вэланси никогда не избегала этого простого слова. В её случае не может быть никаких «отошла в мир иной». А она не хотела причинять ему ни малейшей боли. Но точно так же ей не хотелось, чтобы он испытал радость… или облегчение. Ей хотелось нравиться ему, чтобы потом он скучал по ней как по хорошему товарищу. Но убедиться в этом ей удалось только в тот вечер.

Барни и Вэланси шли по холмам на закате. Только что они с восторгом обнаружили нетронутый ручей в усеянной папоротниками лощине и утолили жажду при помощи чаши из берёзовой коры. Добрались до расшатанной изгороди и долго сидели на ней. Они почти не разговаривали, но у Вэланси возникло удивительное чувство единения. Она знала, что не испытала бы его, если бы не нравилась ему.

– Какое же ты прелестное создание, – вдруг сказал Барни. – Очаровательное маленькое создание! Иногда ты кажешься слишком чудесной, чтобы быть настоящей… как будто я тебя просто выдумал.

«Почему я не могу умереть сейчас… прямо в эту минуту… когда я так счастлива!» – подумала Вэланси.

Что ж, теперь осталось недолго. Отчего-то Вэланси всегда знала, что проживёт отведённый доктором Трентом год. Она не берегла себя… даже не пыталась. И всё равно рассчитывала прожить этот год от начала и до конца. Вэланси не позволяла себе думать об этом. Но теперь, когда она сидела рядом с Барни, рука в его руке, её настигло внезапное осознание. Последний приступ случился довольно давно… по крайней мере месяца два назад. За два или три дня до того, как Барни ушёл в бурю. С тех пор она совершенно забыла о сердце. Оно несомненно отсчитывает минуты до конца. Природа решила оставить муки. Больше никакой боли.

«Боюсь, после этого года небеса покажутся слишком унылым местом, – подумала Вэланси. – Хотя, может быть, я ничего не вспомню. Будет ли так… лучше? Нет, нет. Я не хочу забывать Барни. Лучше я буду несчастной, помня его, чем счастливой, забыв. И всегда, всю вечность буду помнить… что правда, правда нравилась ему».