Весна. Миставис стоял тёмный и мрачный неделю или две, а потом снова зажёгся сапфирами и бирюзой, сиренью и розами, смеясь сквозь эркерное окно, лаская аметистовые островки, колыхаясь под струями нежных, точно шёлк, ветров. Лягушки, малёнькие зеленые волшебницы прудов, болот и заводей, пели повсюду в долгих сумерках и до самой ночи; острова казались волшебными в зелёной дымке. Красота эфемерных диких деревьев в ранней листве; похожая на иней прелесть новой поросли на можжевельнике; принарядившийся лес с его весенними цветами, утончёнными, одухотворенными, родственными душе дикой природы; красный туман клёнов; ивы, украшенные блестящими серебристыми сережками; вновь зацветшие все забытые фиалки Мистависа; заманчивые апрельские луны.

– Только представь, сколько тысяч вёсен начиналось на Мистависе – и все прекрасные, – проговорила Вэланси. – Ах, Барни, посмотри на эту дикую сливу! Я хочу… я должна процитировать Джона Фостера. Есть отрывок в одной из его книг – я перечитала его тысячу раз. Наверное, он писал его перед таким же деревом, как это:

«Взгляните на молодую дикую сливу, которая по обычаю давно забытых времён украсила себя тонкой кружевной вуалью. Должно быть, её соткали пальцы лесных эльфов, потому что на земном станке никогда не совершить подобного. Клянусь, это дерево осознаёт свою красоту. Оно расцветает прямо на глазах – как будто его красота не самая эфемерная вещь в лесу, а самая избыточная: сегодня она есть, а завтра нет. Любой южный ветерок, шелестящий в ветвях, унесёт с собой целый ливень тонких лепестков. Но какое это имеет значение? Сегодня она королева диких мест, а в лесах царит вечное „сегодня“».

– Тебе наверняка полегчало теперь, когда ты вывела это из своего организма, – бессердечно заметил Барни.

– А вот поляна одуванчиков, – продолжала ничуть не обескураженная Вэланси. – Хотя одуванчики не должны расти в лесу. У них нет никакого чувства такта. Они слишком радостные и самодовольные. Никакой загадочности и сдержанности настоящих лесных цветов.

– Короче говоря, в них нет таинственности, – добавил Барни. – Но погоди. Леса справляются даже с этими предсказуемыми одуванчиками. Совсем скоро вся назойливая желтизна и самодовольство сойдут и останутся туманные, призрачные шары, нависающие над длинной травой в полной гармонии с лесными традициями.

– Звучит очень по-джонфостерски, – поддразнила его Вэланси.

– Чем я заслужил такую пощёчину? – пожаловался Барни.

Одним из первых признаков весны стал ренессанс Леди Джейн. Барни ездил на ней по дорогам, на которые водители других машин даже не взглянули бы, и они проезжали по Дирвуду, забрызганные грязью до самых осей. Им повстречалось несколько Стирлингов, которые застонали, поняв, что с приходом весны везде будут натыкаться на бесстыжую парочку. Вэланси, бродя по дирвудским магазинам, встретила на улице дядю Бенджамина; но только пройдя два квартала, он осознал, что девушка в алом пальто, с раскрасневшимися на порывистом апрельском ветру щеками и каймой чёрных волос над смеющимися раскосыми глазами – Вэланси. Стоило ему это осознать, как он возмутился. Как она могла выглядеть так… так… молодо? Путь грешника тягостен. Должен быть. Соответствующим Писанию и приличиям. Но путь Вэланси не казался тяжёлым. Иначе она не выглядела бы так. Что-то не сходилось. Этого почти достаточно, чтобы разрушить представления о мире.

Барни и Вэланси задержались в Порте, так что через Дирвуд возвращались уже в темноте. Возле своего бывшего дома Вэланси охватило внезапное желание выйти из машины, она открыла калитку и осторожно подошла к окну гостиной. Там устало и угрюмо вязали мать с кузиной Стиклз. Как обычно, невыразительные и бесчувственные. Покажись они ей хоть чуточку более одинокими, Вэланси зашла бы. Но они не выглядели одиноко. Вэланси ни за что на свете не потревожила бы их.