Новый год. Старый, потрёпанный календарь, отживший свой век, сняли. На его месте появился новый. Январь запомнился им снегопадами. Снег шёл три недели подряд. Ртуть в термометре упала вниз, далеко за нулевую отметку, и там и осталась. Зато, как довольно отмечали Барни и Вэланси – никаких комаров. А рёв и треск камина заглушал вой северного ветра. Удача и Банджо растолстели и отрастили великолепные шкуры из пушистого, шелковистого меха. Так и Сяк улетели.
– Они вернутся весной, – пообещал Барни.
Но дни не стали однообразными. Иногда они устраивали маленькие домашние стычки, которые никогда не перерастали в ссоры. Время от времени заглядывал Ревущий Эйбел – на вечер, а то и на целый день, – в покрытой снегом старой шотландской шапке, с заиндевевшей длинной рыжей бородой. Обычно он приносил с собой скрипку и играл им ко всеобщему удовольствию, которое не затрагивало одного Банджо: на того находило временное помешательство, и он искал укрытие под кроватью Вэланси. В другой раз Эйбел и Барни разговаривали, а Вэланси занималась приготовлением домашних конфет; или мужчины молча курили, подобно Теннисону и Карлейлю [39], пока Лазоревый замок не пропитывался сигаретным дымом настолько, что Вэланси приходилось выбегать на свежий воздух. Иногда они ночь напролёт молча и яростно играли в шашки. Иногда ели красновато-коричневые яблоки, которые приносил Эйбел, в то время как отсчитывали минуты забавные старинные часы.
– Тарелка яблок, камин и отличная книга – почти что рай [40], – торжественно проговорил Барни. – Улицы, вымощенные золотом, могут быть у каждого. Давай-ка ещё разок Кармена![41]
Теперь Стирлингам легче верилось, что Вэланси мертва. Даже туманные слухи о её появлениях в Порте их не волновали, хотя Барни и Вэланси время от времени ездили туда на коньках в кино и бесстыдно ели хот-доги в ларьке на углу. По всей видимости, никто из Стирлингов больше не вспоминал о ней – кроме кузины Джорджианы, которая не могла уснуть, думая о бедняжке Досс. Хватает ли ей еды? Хорошо ли с ней обращается это страшное чудище? Тепло ли ей ночью?
Вэланси было тепло. Она просыпалась и молча наслаждалась уютными зимними ночами на маленьком островке, окружённом замёрзшим озером. Ночи прошлых зим казались бесконечно долгими и холодными. Вэланси ненавидела просыпаться и думать о бесцветности и пустоте прошедшего дня и бесцветности и пустоте наступающего. Теперь она готова была счесть потерянной ночь, когда не просыпалась на полчаса и не лежала, счастливая, слушая мерное дыхание Барни. Из сумрака ей сквозь открытую дверь подмигивали тлеющие головёшки. Было приятно чувствовать, как Удача запрыгивает в темноте на кровать и, мурлыча, уютно устраивается в ногах; а Банджо сурово сидел в одиночестве, как задумчивый демон. В такие минуты в нём не оставалось ничего земного, но Вэланси любила эту сверхъестественность.
Одна сторона кровати примыкала к окну. В крошечной комнатке для неё не нашлось другого места. Лёжа, Вэланси могла смотреть из окна и сквозь разлапистые сосновые ветви, касавшиеся стекла, видеть Миставис – белый и блестящий, как мостовая из жемчугов, или тёмный и жуткий в бурю. Порой сосновые ветки с дружеским приветствием стучались в стёкла. Она слышала тихий шипящий шёпот снега у самого уха. Иногда казалось, что весь мир снаружи погрузился в царство тишины; затем наступали ночи, когда ветер величественно шумел в соснах, звёздные ночи, когда он чу́дно и радостно свистел вокруг Лазоревого замка; задумчивые ночи перед бурей, когда он крался у самой кромки озера с низким, стонущим плачем, полным загадок и размышлений. Вэланси потратила множество часов, отлично подходящих для сна, на это восхитительное созерцание. Утром она могла отоспаться вдоволь. Никто не возражал. Барни собственноручно готовил завтрак, состоящий из яиц и бекона, а потом до обеда запирался в чулане Синей Бороды. Затем наступали вечера чтения и бесед. Они обсуждали всё в этом мире и ещё некоторое – в других мирах. И смеялись над шутками друг друга, пока по Лазоревому замку не прокатывалось эхо.
– Какой же у тебя красивый смех, – однажды сказал Барни. – Мне хочется смеяться, когда я его слышу. В нём есть что-то такое, будто бы раньше было много забавных вещей, но ты его сдерживала. Ты смеялась так до того, как оказалась в Мистависе, Луна?
– Честно говоря, я вообще не смеялась. Только глупо хихикала, когда казалось, что от меня этого ждут. Но теперь смех появляется сам собой.
Вэланси не раз замечала, что и Барни стал смеяться гораздо чаще, чем прежде, его смех изменился. Стал искренним. В нём больше не звучала та циничная нотка. Может ли человек, на чьей совести лежит преступление, вот так смеяться? И всё же он совершил что-то. Вэланси с равнодушием поняла, что именно. Он – недобросовестный банковский служащий. В одной из его книг она нашла старую вырезку из монреальской газеты, где речь шла об исчезнувшем банковском кассире. Описание подходило Барни – как и полудюжине других знакомых Вэланси мужчин, – и по ненароком брошенным им будничным замечаниям она поняла, что он неплохо знает Монреаль. Подсознательно она уже соединила все кусочки пазла. Барни работал в банке. Взял деньги для спекуляций – разумеется, намереваясь их вернуть. Но его затягивало глубже и глубже, пока побег не оказался единственным выходом. Подобное случалось со множеством мужчин. Он, уверяла себя Вэланси, не собирался поступать дурно. И, конечно, в газетной вырезке его звали Бернард [42] Крейг. Но Вэланси всегда казалось, что Снейт – псевдоним. Все это ничего не значило.
Той зимой случилась лишь одна несчастливая ночь. Уже в последних числах марта, когда снег почти сошёл, а Так и Сяк вернулись на свое законное место. После обеда Барни отправился на длинную лесную прогулку, сообщив, что при благоприятном раскладе вернётся к наступлению темноты. Почти сразу после его ухода началась метель. Ветер усиливался, и вскоре Миставис захватила одна из самых страшных зимних бурь. Она разрывала озеро и обрушивалась на маленький домик. Тёмный, злобный лес скалился на Вэланси: угроза сквозила в шелесте ветвей, в мрачном унынии скользящего в них ветра, ужас – в грохоте их сердец. Деревья на острове сжались от страха. Вэланси провела ту ночь, свернувшись калачиком на ковре возле камина, уронив голову на руки, когда не всматривалась понапрасну в эркерное окно, пытаясь разглядеть сквозь бешеный шквал ветра и снега то, что ещё недавно было голубизной Мистависа. Где же Барни? Потерялся на безжалостных озёрах? В изнеможении тонет среди обманчивых дорог нехоженых лесов? Вэланси пережила сотню смертей той ночью, заплатив сполна за своё счастье в Лазоревом замке. К утру буря утихла и горизонт расчистился; солнце восхитительным сиянием озаряло Миставис; к полудню Барни вернулся. Вэланси увидела его сквозь эркерное окно, он выходил из леса, тонкого и тёмного на фоне сияющего белого мира. Она не побежала ему навстречу. Что-то случилось с её ногами, и она упала на табуретку Банджо. К счастью, тот успел вовремя отпрыгнуть, топорща усы от негодования. Барни застал её там, она сидела, уронив лицо в ладони.
– Барни, я думала, ты погиб, – прошептала она.
Барни присвистнул.
– После двух лет в Клондайке, думаешь, меня погубит такая детская буря? Я провёл ночь в старой лесной лачуге. Холодновато, но достаточно уютно. Гусёнок! У тебя глаза – как дырки в прожжённом одеяле. Ты что, всю ночь сидела и переживала о таком бывалом лесном жителе, как я?
– Да, – ответила Вэланси. – Как иначе. Буря казалась такой свирепой. Кто угодно мог в ней потеряться. Когда… я увидела… как ты подходишь к дому… там… со мной что-то случилось. Не знаю что. Как будто я умерла и снова воскресла. Не могу описать по-другому.