Наступила осень. Поздний сентябрь принёс с собой холодные вечера. От веранды пришлось отказаться, зато они разжигали камин и сидели возле него, шутя и посмеиваясь. Они не запирали двери, чтобы Банджо и Удача могли заходить и выходить, когда им вздумается. Те важно усаживались на медвежью шкуру между Барни и Вэланси или выскальзывали в загадочный прохладный сумрак. Сквозь старый эркер на туманном горизонте горели звёзды. Воздух наполняло неотступное тихое пение сосен. На камнях вслед за поднимающимся ветром начинали всхлипывать небольшие волны. Им хватало света каминного пламени, который то выхватывал их при очередном всполохе, то скрывал в тени. Когда ночью ветер усиливался, Барни запирал дверь, зажигал лампу и читал вслух: поэзию, эссе, великолепные сумрачные хроники старинных войн. И никогда – романы: Барни клялся, что они наводят на него скуку. Но время от времени она читала их сама, свернувшись калачиком на волчьих шкурах и смеясь над забавными фрагментами. Барни не был одним из тех раздражающих людей, которые, слыша чужой смех над книгой, не могут удержаться от вопроса: «Что там за шутка?»

Октябрь… с пышным великолепием красок вокруг Мистависа, которому теперь принадлежала душа Вэланси. Прежде она даже представить себе не могла нечто настолько прекрасное. Необычайный, красочный покой. Синее, ветром овеянное небо. Солнце, спящее на опушке этой сказочной страны. Длинные, полные грёз дни плыли мимо на каноэ вдоль берегов, подымаясь по золотым и алым рекам. Сонная, полная красная луна после осеннего равноденствия. Зачарованные бури, срывающие листья с деревьев и разбрасывающие их по берегам. Парящие тени облаков. Разве могли сравниться с этим чопорные и богатые земли за пределами «отшиба»?

Ноябрь… с таинственным колдовством в изменившихся деревьях. С тёмно-красными закатами и пылающей багряной дымкой за западными холмами. С прекрасными днями, когда суровые леса исполнялись красоты и грации в величественной безмятежности сложенных рук и закрытых глаз – днями, полными нежного, бледного солнечного света, который просачивался сквозь позднюю безлистную позолоту можжевельника и мерцал среди серых буков, освещая вечнозелёные заросли мха и омывая колоннады сосен. Ясные дни с безупречно бирюзовым небом. Дни, когда над пейзажем витала и мечтательно раскидывалась над озером изысканная печаль. Были и страшно тёмные дни с сильными осенними бурями, за которыми шли промозглые, сырые ночи с проливным дождём, когда в соснах смеялись ведьмы, а со стороны деревьев на материке раздавались прерывистые стоны. Но какое им дело? Старый Том построил крышу на славу, и камин не потухал.

– Тёплый очаг… книги… уют… убежище от шторма… наши коты на ковре. Луна, – спросил Барни, – стала бы ты счастливее с миллионом долларов?

– Нет… не была бы и вполовину так счастлива, как сейчас. Заскучала бы со всеми договорами и денежными обязательствами.

Декабрь. Ранний снег и созвездие Ориона. Бледные огни Млечного Пути. Началась настоящая зима: чудесная, холодная, звёздная. Как же Вэланси прежде ненавидела зимы! Скучные, короткие, однообразные дни. Долгие, холодные, одинокие ночи. Кузина Стиклз, которой бесконечно нужно было натирать спину. Кузина Стиклз, со странными звуками полощущая горло по утрам. Кузина Стиклз в слезах из-за цен на уголь. Мать – испытующая, вопрошающая, равнодушная. Бесконечные простуды и бронхиты… или страх перед ними. Мазь Редферна или фиолетовые пилюли.

Но теперь она любила зиму. Зима на «отшибе» была прекрасной… почти нестерпимо прекрасной. Дни ясного блеска. Вечера, подобные кубкам волшебного очарования – самого чистого сорта зимнего вина. Ночи с кострами звёзд. Холодные, изысканные зимние восходы. Чудесные ледяные папоротники на всех окнах Лазоревого замка. Лунный свет на берёзах во время серебристой оттепели. Косматые тени ветреными вечерами – рваные, искривлённые, фантастические. Великолепная тишина, суровая и ищущая. Усыпанные драгоценностями дикие холмы. Солнце, вдруг пробивающееся сквозь серые облака над широким, белым Мистависом. Ледяные серые сумерки, нарушаемые снежными шквалами, – уютная гостиная с гоблинами из каминного света и загадочными кошками казалась уютнее, чем когда-либо. Каждый час приносил новые чудеса и открытия.

Барни отвёз Леди Джейн в амбар Ревущего Эйбела и научил Вэланси ходить на снегоступах – после чего ей полагалось слечь с бронхитом. Но она не подхватила даже простуды. Позже сильно простудился Барни, и Вэланси выхаживала его, боясь, как бы болезнь не осложнилась пневмонией. Простуды Вэланси ушли туда же, куда уходят старые луны. Большая удача, ведь у неё больше не было мази Редферна. Она предусмотрительно купила баночку в Порте, но Барни с хмурым видом вышвырнул её в замёрзший Миставис.

– Не приноси больше эту адскую дрянь, – коротко велел он. В первый и последний раз он говорил с ней так резко.

Они выходили на длинные прогулки по молчаливому зимнему лесу и серебряным джунглям заиндевевших деревьев, повсюду находя очарование.

Порой казалось, что они идут по заколдованной земле, состоящей из хрусталя и жемчугов – такой белизной сияли поля, озёра и небо. Воздух почти пьянил свежестью и чистотой.

Однажды они замерли от восторга на узкой тропинке между рядами берёз. Каждая веточка, каждый сучок оказался очерчен снегом. Подлесок по обеим сторонам тропинки походил на сказочный лес, высеченный из мрамора. Тени, отбрасываемые бледным солнечным светом, казались тонкими и потусторонними.

– Пойдём, – повернулся Барни. – Нельзя осквернять всё это нашими следами.

Как-то вечером на дальнем конце поляны им повстречался сугроб, точь-в-точь похожий на прекрасный женский профиль. Но стоило подойти ближе, как это сходство терялось, прямо как в сказке. Сзади он казался странной бесформенной грудой. Но под определённым углом и с правильного расстояния профиль выглядел таким совершенным, что оба потрясённо вздохнули, увидев его оттенённое тёмной елью мерцание в угасающем зимнем закате. Низкий, аристократический лоб, прямой римский нос, губы, подбородок и волна щёк были вылеплены так, точно скульптору позировала какая-то древняя богиня, а бюст холодной, чудесной чистоты мог принадлежать самому духу зимних лесов.

– «Та красота, что воспевали в Греции, а в Риме рисовали» [38], – процитировал Барни.

– И никто, кроме нас, её не видел и не увидит, – прошептала Вэланси, которой порой казалось, что она живёт в книге Джона Фостера. Пока она оглядывалась, ей на ум пришёл отрывок из новой книги Фостера, которую Барни привёз из Порта – взяв с неё торжественное обещание не ждать, что он будет читать или слушать.

«Все оттенки зимнего леса до крайности хрупкие и неуловимые, – вспоминала она. – Когда короткий вечер угасает и солнце слегка касается верхушек холмов, по всему лесу распространяется изобилие – не цвета, но духа цвета. Повсюду ничего, кроме безупречной белизны, но кажется, точно на склонах, в лощинах и по изгибам лесных угодий смешиваются сказочные оттенки розового и лилового, опалы и гелиотропы. Вы уверены, что видели их, но стоит посмотреть в упор, как они исчезают. Краем глаза вы видите: вот он, прячется вон там, где только что не было ничего, кроме бледной чистоты. Лишь в момент захода солнца мелькает настоящий цвет. Тогда по снегу разливаются красные потоки, и обагряют холмы, реки, и бьют огнём по верхушкам сосен. Всего несколько минут изменчивости и разоблачения – и всё пропадает».

– Интересно, Джон Фостер когда-нибудь проводил зиму в Мистависе? – спросила Вэланси.

– Вряд ли, – усмехнулся Барни. – Люди, которые пишут подобную чушь, предпочитают сидеть в тёплом доме на какой-нибудь чванливой городской улице.

– Ты слишком строг к нему, – с упрёком сказала Вэланси. – Невозможно писать так, как в том фрагменте, который я читала тебе вчера, не видев этого собственными глазами… уверена, просто невозможно.

– Я не слушал, – мрачно отозвался Барни. – Предупреждал же, что не буду.

– Тогда послушай сейчас, – не сдавалась Вэланси. Она заставила его стоять смирно, пока цитировала вслух:

«Редкий художник – старая матушка-природа, трудящаяся „во имя удовольствия“, а не ради бестолкового хвастовства. Сегодня пихтовые леса – симфония зелёного и серого, такая неуловимая, что сложно сказать, где заканчивается один оттенок и начинается другой. Серые стволы, зелёные ветви, серо-зелёный мох на белой, отмеченной серыми тенями земле. И всё же старая цыганка не любит однообразия. Она хочет быть яркой. Посмотрите-ка. Сломанная сухая еловая ветка чудесного красновато-коричневого цвета, покачивающаяся среди моховых бород».

– Господи, ты что, выучиваешь все его книги наизусть? – с отвращением спросил Барни, когда они двинулись вперёд.

– Они спасали меня последние пять лет, – отозвалась Вэланси. – Ах, Барни, взгляни на этот изящный узор снега в трещинах старого вяза.

Выйдя к реке, они сменили снегоступы на коньки и заскользили домой. Как ни странно, Вэланси научилась кататься на коньках ещё в детстве, на пруду за дирвудской школой. У неё никогда не было собственных коньков, но некоторые девочки одалживали ей свои, и у неё обнаружилось нечто вроде природного дара. Дядя Бенджамин однажды пообещал подарить ей коньки к Рождеству, но вместо этого принёс пару резиновых сапог. Повзрослев, она ни разу не вставала на коньки, но прежнее мастерство быстро вернулось, и они с Барни проводили чудесные часы, скользя по белоснежным озёрам, мимо тёмных островов с безмолвными летними коттеджами. Сегодня они быстрее ветра мчались по Миставису, в приятном возбуждении, от которого у Вэланси в белом берете раскраснелись щеки. А в конце их ждал дорогой домик на поросшем соснами острове и шапкой снега на крыше, мерцающий в лунном свете. Его окна озорно поблескивали в случайных отблесках.

– Прямо как с открытки, – заметил Барни.

Рождество они провели чудесно. Никакой спешки. Никакой суматохи. Никаких суетливых попыток свести концы с концами. Никаких отчаянных стараний вспомнить, не дарила ли она тот же подарок тому же человеку два года назад… никаких толп, в последнюю минуту кинувшихся за покупками… никаких утомительных семейных «воссоединений», где она сидела бы молчаливая, ничего не значащая… никаких «нервных» приступов. Они украсили Лазоревый замок сосновыми ветвями, а Вэланси сделала очаровательные блестящие звездочки и развесила их среди зелёной хвои. Она приготовила ужин, которому Барни отдал должное, пока Удача и Банджо обгладывали косточки.

– Страна, которая может произвести на свет такого гуся, великая страна, – торжественно провозгласила Вэланси. – Да здравствует Канада!

И они выпили во имя Британии бутылку одуванчикового вина, подаренного кузиной Джорджианой вместе с покрывалом.

– Никогда не знаешь, – торжественно сказала кузина Джорджиана, – когда понадобится немножко взбодриться.

Барни спросил, что бы Вэланси хотела получить в подарок на Рождество.

– Что-нибудь легкомысленное и необязательное, – отозвалась Вэланси, получившая на прошлое Рождество пару галош, а на позапрошлое – две шерстяные нижние рубашки с длинными рукавами. И так было всегда.

К её восторгу, Барни подарил ей жемчужное ожерелье. Вэланси всю свою жизнь мечтала о нитке молочно-белых жемчужин, похожих на застывший лунный свет. И оно было таким красивым. Её смущало только то, что жемчужины казались слишком хорошими. Стоили, должно быть, целое состояние – по крайней мере, пятнадцать долларов. Мог ли Барни это себе позволить? Она ничего не знала о его материальном положении. Но запретила покупать для неё одежду – на оставшееся время ей этого добра хватит, как она ему сообщила. На каминной полке стояла круглая чёрная банка, куда Барни клал деньги на домашние расходы – всегда достаточную сумму. Банка никогда не пустела, хотя Вэланси никогда не заставала его за пополнением. Конечно, он не богат, и это ожерелье… но Вэланси отмахнулась от беспокойных мыслей. Она будет носить его с удовольствием. Это её первая красивая вещь.