Прожив неделю у Ревущего Эйбела, Вэланси почувствовала, будто от прошлой жизни и людей в ней её отделяет целая пропасть. Люди начали казаться далёкими, точно она видела их во сне, и чем дальше, тем больше это чувство усиливалось, пока мысли о них наконец совсем не перестали её волновать.

Теперь она была счастлива. Никто не донимал её каламбурами и не заставлял принимать фиолетовые пилюли. Никто не называл её Досс и не хлопотал, как бы она не подхватила простуду. Ни лоскутных одеял, ни отвратительного фикуса, который нужно поливать, ни ледяных материнских истерик, которые нужно терпеть. Она могла оставаться в одиночестве, когда хотела, ложиться, когда вздумается и чихать, когда хочется. Во время длинных чудесных северных сумерек, когда Сисси засыпала, а Эйбел отсутствовал, Вэланси могла часами сидеть на шатких ступенях задней веранды и смотреть через пустошь на далёкие холмы, укрытые лиловой дымкой, слушая, как добродушный ветер наигрывает на ветвях сосен незнакомые нежные мелодии, и упиваясь ароматом нагревшихся на солнце трав, пока сумерки не заливали окрестный мир долгожданной волной прохлады.

Вечерами, когда Сисси хорошо себя чувствовала, девушки гуляли по пустоши, рассматривая лесные цветы. Но никогда их не срывали. Вэланси прочла Сисси завет Джона Фостера: «Бесконечно жаль срывать лесные цветы. Они теряют половину волшебства вдали от зелени и солнечного света. Можно насладиться ими, выследив их дальние укрытия, возликовать над ними – и оставить, оглядываясь назад, забрав с собой пленительные воспоминания об их изяществе и аромате».

Вэланси находилась в гуще реальности после целой жизни нереальности. И работала не покладая рук. Дом нужно было вычистить. Не зря же она воспитывалась в привычках Стирлингов к аккуратности и чистоте. Если кому-то нравится прибирать грязные комнаты, то здесь для этого было раздолье. Ревущий Эйбел считал, что с её стороны глупо работать сверх договоренностей, но не спорил. Сделка его более чем устраивала. Вэланси прекрасно готовила. Эйбел заявил, что она добавила еде вкуса. Единственный недостаток, который он за ней подметил – она не пела за работой.

– Всегда нужно петь, когда работаешь, – настаивал он. – Веселее пойдёт.

– Не всегда, – парировала Вэланси. – Представьте мясника, поющего за работой. Или гробовщика.

Эйбел громко расхохотался.

– Тебе палец в рот не клади. Ты ей слово – она тебе десять. Думаю, Стирлинги были рады от тебя избавиться. Они не любят, когда им дерзят.

Днем Эйбел обычно отсутствовал – если не работал, то охотился или рыбачил с Барни Снейтом. Возвращался он обычно ночью: всегда поздно и почти всегда пьяным. В первый же вечер они услышали, как он с завываниями входит на двор. Сисси попросила Вэланси не пугаться:

– Отец никогда не буянит – только шумит.

Вэланси лежала на диване в комнате Сисси, где решила спать на случай, если той потребуется помощь (Сисси ни за что не позвала бы её ночью), и ничуть не испугалась, в чём и заверила больную.

К тому моменту, когда Эйбел завёл в конюшню лошадей, ревущая стадия сошла на нет и он, заперевшись в комнате по другую сторону коридора, плакал и молился. Засыпая, Вэланси всё ещё слышала его жалобные стенания. Обычно он сохранял добродушие, но иногда на него находили приступы гнева. Однажды Вэланси спросила его:

– Зачем так сильно злиться?

– Это чёр… ч… такое облегчение, – отозвался Эйбел.

Они оба рассмеялись.

– Ты молодчина, – одобрительно сказал Эйбел. – Прости мне мой французский. Я не со зла. Привычка. А всё-таки мне нравятся женщины, которые не боятся говорить прямо. Сис всегда была слишком шёлковая… шёлковая. Поэтому её несло по течению. Ты мне нравишься.

– И всё-таки, – решительно продолжила Вэланси, – не к чему посылать всё подряд к чёрту, как вы всегда делаете. И я не позволю оставлять следы на полу, который только что вымыла. Вам придётся соскребать грязь, независимо от того, проклинаете вы её или нет.

Сисси нравились чистота и порядок. Она тоже их наводила, пока силы её не оставили. Сисси радовалась, что Вэланси теперь рядом. Ей было так нестерпимо – длинные, одинокие дни и ночи без какого-либо общества, не считая ужасных старух-подёнщиц. Сисси не любила и боялась их. Она привязалась к Вэланси как ребёнок.

Не оставалось сомнений, что Сисси умирает. Но она не казалась опасно больной. Даже кашляла не слишком много. Почти каждый день она вставала и одевалась – иногда даже работала в саду или на пустоши часок-другой. Спустя несколько недель после прибытия подруги она так посвежела, что у Вэланси появилась надежда не её выздоровление. Но Сисси только покачала головой.

– Я не смогу поправиться. Мои лёгкие совсем никуда не годятся. И я… не хочу. Я так устала, Вэланси. Только со смертью я успокоюсь. Но я очень рада, что ты здесь – ты не представляешь, что это значит для меня. Только, Вэланси, ты слишком много работаешь. Не стоит, отцу нужно, чтобы еда была готова – и только. Мне кажется, ты сама не совсем здорова. Иногда ты так бледнеешь. И эти капли, которые тебе нужно принимать… Ты точно в порядке, дорогая?

– Конечно, – беззаботно отозвалась Вэланси. Ей не хотелось тревожить Сисси. – И я не перетруждаюсь. Мне нравится выполнять работу, которая действительно нуждается в том, чтобы её выполнили.

– Тогда, – Сисси печально вложила свою ладонь в руку Вэланси, – не будем больше говорить о моей болезни. Забудем о ней. Притворимся, что я снова маленькая девочка и ты пришла поиграть со мной. Когда-то я мечтала об этом – чтобы ты пришла. Конечно, я знала, что это невозможно. Но мне так хотелось! Ты всегда отличалась от других девочек – такая добрая и милая, – как будто в тебе было что-то, о чём никто не знает, – какой-то милый, чу́дный секрет. Это так, Вэланси?

– У меня был мой Лазоревый замок, – легко рассмеявшись, ответила Вэланси. Ей польстило, что Сисси думала о ней. Она и не догадывалась, что могла кому-то нравиться, вызывать восхищение или интерес. Вэланси рассказала ей всё о Лазоревом замке. Она ни с кем не говорила о нём прежде.

– Думаю, у каждого есть Лазоревый замок, – мягко сказала Сисси. – Только называются они по-разному. У меня тоже был свой… однажды.

Она закрыла лицо исхудавшими руками. Сисси не сказала ей тогда, кто разрушил её замок. Но Вэланси знала, что кто бы это ни был, это не Барни Снейт.