Вэланси спешила домой сквозь едва сгустившиеся голубоватые сумерки – пожалуй, даже слишком спешила. Приступ, который настиг её, когда она благополучно добралась до своей комнаты, оказался самым болезненным из всех, что у неё были. Казалось, хуже уже некуда. Она может умереть во время одного из них. Было бы ужасно умереть в подобных муках. Возможно… возможно, это и есть смерть. Вэланси чувствовала себя страшно одинокой. Когда у неё получалось о чём-либо думать, она размышляла, каково это – иметь рядом того, кто может посочувствовать, кому будет по-настоящему не безразлично, кто просто крепко возьмёт её за руку и скажет: «Да, я знаю. Это ужасно, но не бойся, скоро станет легче». А не кого-то хлопотливого и испуганного. Не маму или кузину Стиклз. Почему ей в голову пришла мысль о Барни Снейте? Почему в апогее этой жуткой боли и одиночества она внезапно решила, что он бы посочувствовал – пожалел бы каждого, кто страдает? Почему он казался ей старым, хорошо знакомым другом? Потому ли, что она защищала его – вступилась за него перед семьёй?

Поначалу ей было так плохо, что она даже не могла принять прописанное доктором Трентом лекарство. Но в конце концов у неё получилось, и вскоре она почувствовала облегчение. Боль ушла, оставив её лежать на кровати измученной, обессиленной, в холодном поту. О, как это было ужасно! Она не сможет вынести ещё несколько таких приступов. Нельзя слишком уж возражать против быстрой и безболезненной смерти. Но так мучиться, умирая!

Вдруг она рассмеялась. Ужин принёс ей удовольствие. И это оказалось так просто! Она всего лишь произнесла то, о чём всегда думала. А их лица! Дядя Бенджамин – бедный, ошарашенный дядя Бенджамин! Вэланси была уверена, что он перепишет завещание в тот же вечер. Её часть достанется Олив. Как и всегда. Достаточно только вспомнить земляные кучки.

Ей всегда хотелось посмеяться над семейством, и теперь это стало единственным доступным ей удовольствием. Однако она сочла такой расклад печальным. Разве она не может пожалеть себя, раз никто больше не жалеет?

Вэланси поднялась и подошла к окну. Влажный, восхитительный ветер, проносившийся над едва зазеленевшими рощами, заботливо коснулся её лица как мудрый, нежный, старый друг. Тополя на участке миссис Тредголд, видневшиеся между конюшней и старым каретным сараем, высились тёмно-лиловыми силуэтами на фоне безоблачного неба, и прямо над одним из них, словно живая жемчужина в серебристо-зелёной воде, мерцала молочно-белая звезда. Далеко за станцией, вокруг озера Миставис темнел лес с фиолетовыми кронами. Над ним нависал белый, полупрозрачный туман, а выше проглядывал едва заметный молодой месяц. Вэланси взглянула на него через худенькое левое плечо.

– Я хочу, – капризно произнесла она, – чтобы у меня появилась одна маленькая земляная кучка до того, как я умру.