Дядя Бенджамин обнаружил, что недооценил ситуацию, так легкомысленно пообещав отвезти Вэланси к доктору. Вэланси не собиралась никуда ехать. Вэланси рассмеялась ему в лицо.

– С чего это вдруг я должна ехать к доктору Маршу? Я в полном порядке. Хотя вы и думаете, что я неожиданно помешалась. Так вот, вы ошибаетесь. Я просто устала жить, как хотят другие, и решила жить, как хочу сама. Это добавит вам тем для обсуждений, помимо краденого малинового джема. Разговор окончен.

– Досс, – торжественно и беспомощно произнёс дядя Бенджамин, – ты сама… на себя не похожа.

– На кого же тогда? – вопросила Вэланси.

Дядя Бенджамин не сразу нашёлся с ответом.

– На твоего дедушку Вансбарра, – в отчаянии проговорил он.

– Спасибо, – Вэланси выглядела польщённой. – Это прекрасный комплимент. Я помню дедушку. Он был одним из немногих настоящих людей, кого я знала – почти единственным. Бесполезно ругаться, умолять или командовать, дядя Бенджамин, или обмениваться страдающими взглядами с мамой и кузиной Стиклз. Я не поеду ни к какому врачу. И если вы пригласите его сюда, я не выйду. И что вы сделаете?

В самом деле, что? Неприлично – и попросту невозможно – тащить Вэланси к врачу силой. А других вариантов, очевидно, не было. Слёзы, мольбы и уговоры матери не принесли никаких результатов.

– Не переживай, мама, – беззаботно, но достаточно уважительно проговорила Вэланси. – Вряд ли я сделаю что-то совсем ужасное. Но мне хочется немного повеселиться.

– Повеселиться! – Миссис Фредерик произнесла это так, как будто Вэланси заявила, что собирается немножко поболеть туберкулёзом.

Олив, посланная матерью, чтобы выяснить, есть ли у неё хоть какое-то влияние на Вэланси, вернулась с пылающими щеками и гневным лицом. Она объявила матери, что Вэланси безнадёжна. После того как она, Олив, говорила с ней как сестра – мягко и мудро, всё, что ответила Вэланси, сощурив насмешливые глаза до узких щёлок, это: «Я не показываю дёсны, когда смеюсь».

– Она как будто обращалась скорее к себе, чем ко мне. Правда, мама, всё время, пока я говорила с ней, она как будто не слушала. И это ещё не всё. Когда я окончательно убедилась, что мои слова для неё пустой звук, то взмолилась, чтобы она хотя бы не говорила ничего странного при Сесиле, когда он приедет на следующей неделе. И знаешь, что она на это ответила, мама?

– Даже представить не могу, – простонала готовая ко всему тётя Веллингтон.

– Она сказала: «Я бы лучше постаралась шокировать Сесила. У него слишком красный рот для мужчины». Мама, я никогда не смогу относиться к Вэланси, как прежде.

– Её рассудок поврежден, Олив, – печально сказала тётя Веллингтон. – Ты не должна винить её за эти слова.

Когда тётя Веллингтон рассказала миссис Фредерик, что Вэланси наговорила Олив, та потребовала от дочери извинений.

– Пятнадцать лет назад ты заставила меня извиниться перед Олив за то, что я не делала, – отозвалась Вэланси. – Старое извинение как раз сгодится на этот случай.

Собрался ещё один семейный конклав. Пришли все, кроме кузины Глэдис, которая страдала от невероятно мучительного неврита «с тех самых пор, как бедная Досс стала странной», и поэтому не могла вынести никакой ответственности. Они решили – точнее, приняли как факт, – что лучше на время оставить Вэланси в покое – «пока у неё голова не встанет на место», как выразился дядя Бенджамин, – «и внимательно наблюдать за ней, но пусть всё идет своим чередом». Термина «бдительное ожидание» тогда ещё не изобрели, но на деле именно этой тактике растерянные родственники Вэланси и последовали.

– Надо руководствоваться дальнейшим ходом событий, – продолжил дядя Бенджамин. – Легче, – заявил он со всей торжественностью, – разбить яйца, чем склеить. Конечно, если она станет агрессивной…

Дядя Джеймс посоветовался с доктором Амброзом Маршем. Доктор Марш одобрил их решение. Он обратил внимание разгневанного дяди Джеймса, который с радостью сбыл бы Вэланси с рук, что пока она не сделала и не сказала ничего, что доказывало бы её сумасшествие. А без доказательств невозможно запереть человека в таком зрелом возрасте. Ничто из того, что сообщил дядя Джеймс, не вызвало тревоги у доктора Марша, неоднократно подносившего руку ко рту, чтобы скрыть улыбку. Но, в конце концов, он не был Стирлингом. И очень плохо знал прежнюю Вэланси. Дядя Джеймс ретировался и поехал обратно в Дирвуд, по пути размышляя о том, что доктор Марш не такой уж и профессионал и что Аделаида Стирлинг могла бы найти себе мужа получше.