Тем временем ужин тянулся медленно, в лучших традициях Стирлингов. В комнате было прохладно вопреки календарю, и тётя Альберта зажгла газовый камин. Все в семье, кроме Вэланси, завидовали такому приспособлению. Стоило наступить осенним холодам, как в каждой комнате Лазоревого замка зажигались великолепные камины, но она скорее замёрзла бы там насмерть, чем кощунственно провела газ. Дядя Герберт озвучил свою неизменную шутку, передавая тёте Веллингтон тарелку с холодным мясом: «Мэри, у тебя ещё нет ягнёнка?» [13] Тётя Милдред рассказала всем известную историю, как она нашла потерянное кольцо в индейке. А дядя Бенджамин поведал свою любимую и вполне прозаическую байку о том, как догнал и наказал известного теперь человека за то, что тот таскал яблоки. Вторая кузина Джейн во всех красках описала свои страдания из-за больного зуба. Тётушка Веллингтон восхитилась узором на чайных ложках тёти Альберты и пожаловалась на тот факт, что одна из её собственных потерялась.

– Это испортило комплект. Я не могу подобрать замену. А ведь мне их подарила дорогая тётушка Матильда, когда я выходила замуж.

Тётя Изабель считала, что климат уже совсем не тот, и сокрушалась об исчезновении старых добрых вёсен. Кузина Джорджиана, как всегда, вспомнила о последних похоронах и вслух поинтересовалась: «Кто из нас следующим отойдёт в мир иной?» Кузина Джорджиана никогда не произнесла бы что-то такое грубое как «умрёт». Вэланси подумала было ответить, но не стала. У кузины Глэдис, как обычно, случилось несчастье. Навещавшие её племянники сорвали все бутоны домашних цветов и заморили выводок прекрасных цыплят – «задушили некоторых насмерть, дорогая».

– Мальчишки есть мальчишки, – дипломатично заметил дядя Герберт.

– Но им не обязательно быть безумными и безудержными животными, – возразила кузина Глэдис и оглядела стол, выясняя, какое впечатление произвело её остроумие. Все, кроме Вэланси, улыбнулись. Кузина Глэдис это запомнила. Когда несколько минут спустя обсуждали Эллен Гамильтон, кузина Глэдис проговорила, со значением глядя на Вэланси, что Эллен – «одна из тех стеснительных, неинтересных девочек, которые не могут найти себе мужа».

Дядя Джеймс решил, что разговор опустился до уровня сплетен, и вознамерился возвысить его, задав абстрактный вопрос о «величайшем счастье». Всем предлагалось поделиться своими представлениями о нём.

Тётя Милдред считала величайшим счастьем – для женщины – быть «любящей и любимой женой и матерью». Тётя Веллингтон – путешествие по Европе. Олив – стать такой же великой певицей, как Тетраццини [14]. Кузина Глэдис со страданием проговорила, что её величайшим счастьем было бы стать свободной – совершенно свободной – от неврита. Величайшим счастьем кузины Джорджианы было бы «вновь увидеть дорогого ушедшего брата Ричарда». Тётя Альберта туманно заметила, что величайшее счастье – в «поэзии жизни», и принялась поспешно давать распоряжения служанке, не позволяя другим уточнить, что она имела в виду. Миссис Фредерик сказала, что величайшее счастье для неё – провести жизнь в заботе о других, и кузина Стиклз с тётей Изабель с ней согласились. Тётя Изабель выглядела при этом слегка оскорблённо, как будто сочла, что миссис Фредерик выбила почву из-под её ног, сказав это первой.

– Мы все слишком привыкли, – продолжила миссис Фредерик, не желая упускать такую возможность, – жить в эгоизме, суетности и грехе.

Остальные женщины почувствовали себя осуждёнными за низкие идеалы, а дядя Джеймс уверился в том, что разговор возвысился необычайно.

– Величайшее счастье, – внезапно и категорично высказалась Вэланси, – это чихать, когда захочется.

Все замерли, не находя, что ответить. Вэланси попыталась сострить? Это невозможно. Миссис Фредерик, вздохнувшая спокойнее, когда ужин начался и продолжился без каких-либо выходок со стороны Вэланси, теперь снова задрожала. Но решила, что благоразумнее будет промолчать. Дядя Бенджамин подобного здравомыслия не проявил. Он опрометью бросился туда, куда миссис Фредерик боялась и шагу ступить.

– Досс, – усмехнулся он, – в чём разница между молодой женщиной и старой девой?

– Одна беспечная и бодрая, другая невечная и гордая, – отозвалась Вэланси. – Вы спрашивали это не меньше пятидесяти раз, дядя Бен, если мне не изменяет память. Почему бы не выдумать новые загадки, раз уж вам необходимо их загадывать? Страшная ошибка – пытаться быть смешным, если из этого ничего не выходит.

Дядя Бенджамин глупо уставился на неё. Никогда в жизни он, Бенджамин Стирлинг, из Стирлингов и Фростов, не знал такого к себе отношения. Тем более от Вэланси! Он беспомощно огляделся, желая узнать, что об этом думают другие. Стирлинги выглядели достаточно растерянно. Несчастная миссис Фредерик закрыла глаза. Её губы шевелились, как будто она читала молитву. Возможно, так оно и было. Случай казался таким беспрецедентным, что никто не знал, как быть. Вэланси спокойно продолжила есть салат, словно ничего необычного не произошло.

Тётя Альберта, пытаясь спасти ужин, начала рассказ о том, как её недавно укусила собака. Дядя Джеймс – в качестве поддержки – спросил, где именно.

– Чуть пониже католической церкви, – ответила тётя Альберта.

Тут Вэланси расхохоталась. Никто больше не смеялся. Чего здесь, спрашивается, смешного?

– Это важное место? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду? – спросила сбитая с толку тётя Альберта, а миссис Фредерик готова была поверить, что все эти годы служила Богу напрасно.

Тётя Изабель решила поставить Вэланси на место.

– Досс, ты страшно худая, – сказала она. – Кожа да кости. Ты хоть раз пыталась немного поправиться?

– Нет. – Вэланси не собиралась ни молить о пощаде, ни давать её. – Но я знаю салон красоты в Порт-Лоуренсе, где могли бы уменьшить количество родинок.

– Вэ-лан-си! – протестующе воскликнула миссис Фредерик. Она хотела, чтобы её голос прозвучал властно и величественно, но получился, скорее, жалобный писк. И она не сказала «Досс».

– У неё жар, – страдальческим шепотом доложила кузина Стиклз дяде Бенджамину. – Она уже несколько дней точно в бреду.

– Я думаю, она спятила, – проревел дядя Бенжамин. – А если нет, то её следует выпороть. Да, выпороть.

– Её нельзя пороть, – переполошилась кузина Стиклз, – ей двадцать девять!

– Хоть какие-то преимущества в том, что тебе двадцать девять, – улыбнулась Вэланси, расслышав последнюю фразу.

– Досс, – заявил дядя Бенджамин, – когда я умру, можешь говорить что вздумается. Но пока я жив, я требую, чтобы ко мне относились с уважением.

– Ах, но мы все мертвы, – возразила Вэланси, – все Стирлинги. Кто-то из нас погребён, кто-то ещё нет. Разница только в этом.

– Досс, – сказал дядя Бенжамин, думая, что этим сможет приструнить Вэланси, – помнишь, как ты украла малиновый джем?

Вэланси сильно покраснела – но не от стыда, а от попыток сдержать смех. Она знала, что он так или иначе вспомнит про джем.

– Конечно, помню, – отозвалась она. – Отличный джем. Очень жаль, что у меня не хватило времени съесть побольше до того, как вы меня застукали. О, посмотрите, как падает тень от профиля тёти Изабель! Разве не уморительно?

Все обернулись к стене, включая тётю Изабель, что, разумеется, испортило профиль. Дядя Герберт доброжелательно сказал:

– Я… я бы советовал тебе не есть больше, Досс. Мне совсем не жалко – но тебе не кажется, что так будет лучше? Твоё… пищеварение как будто немного подводит.

– Не беспокойтесь о моем пищеварении, старина, – сказала Вэланси. – Оно в порядке. Я продолжу ужинать. Так редко выпадает возможность хорошо поесть!

Слово «старина» впервые прозвучало в окрестностях Дирвуда. Стирлинги решили, что Вэланси сама его придумала, и с того момента начали её опасаться. В нём было что-то пугающее. Но несчастной миссис Фредерик слова о хорошей еде показались худшим из всего, что наговорила Вэланси. Дочь всегда была разочарованием для неё. А теперь стала ещё и позором. Миссис Фредерик хотела бы выйти из-за стола, но не решалась оставить за ним Вэланси.

Вошла служанка, чтобы забрать грязную посуду и принести десерт. Это была желанная перемена. Стирлинги приободрились и вознамерились игнорировать Вэланси, продолжая беседу так, будто её здесь нет. Дядя Веллингтон упомянул Барни Снейта. «Кто-нибудь неизбежно упоминает Барни Снейта на собраниях Стирлингов», – вдруг осознала Вэланси. Кем бы он ни являлся, его личность невозможно было игнорировать. Она приготовилась слушать. Её отчасти завораживала эта тема, хотя она пока не призналась себе в этом. Вэланси чувствовала сердцебиение даже в кончиках пальцев.

Разумеется, они оскорбляли его. Для Барни Снейта никогда не находилось доброго слова. Все старые безумные истории наперечёт: ненадёжный банкир, фальшивомонетчик, язычник, убийца в бегах и другие подобные легенды оказались выставленными на всеобщий суд. Дядя Веллингтон возмущался, как такое отродье вообще может существовать по соседству. Он не мог понять, о чём только думает полиция в Порт-Лоуренсе. Их всех однажды убьют в собственных постелях. Ужасно, что он на свободе после всего содеянного.

– А что он сделал? – внезапно спросила Вэланси.

Дядя Веллингтон уставился на неё, забыв про намерение не обращать внимания.

– Сделал! Сделал! Всё.

– Что именно? – непреклонно повторила Вэланси. – Что вам известно о его поступках? Вы осыпаете его нападками. А где хоть одно доказательство?

– Я не спорю с женщинами, – процедил дядя Веллингтон. – И мне не нужны доказательства. Когда человек прячется на острове в Маскоке год за годом и никто не знает, откуда он взялся, как живёт или что делает – это само по себе доказательство. Где тайна, там и преступление.

– И что за фамилия – Снейт! – вторила ему вторая кузина Сара. – За одну эту фамилию можно засудить!

– Не хотела бы я повстречать его на тёмной улице, – поёжилась кузина Джорджиана.

– И что, ты думаешь, он с тобой сделает? – поинтересовалась Вэланси.

– Убьёт, – серьёзно проговорила кузина Джорджиана.

– Просто забавы ради? – предположила Вэланси.

– Именно, – без тени сомнения подтвердила кузина. – Не бывает столько дыма без огня. Он казался мне преступником с тех самых пор, как появился здесь. Я чувствовала, что ему есть что скрывать. А интуиция меня редко подводит.

– Преступник! Разумеется, он преступник, – заявил дядя Веллингтон. – Никто в этом и не сомневается, – он посмотрел на Вэланси. – Говорят, он отбывал срок в исправительной колонии за казнокрадство. Я даже не сомневаюсь. Ещё говорят, он работает с бандой, которая грабит банки по всей стране.

– Кто говорит?

Дядя Веллингтон нахмурил уродливый лоб, глядя на неё. Что нашло на эту проклятую девчонку? Он не стал отвечать на вопрос.

– Он выглядит как уголовник, – презрительно проговорил дядя Бенджамин. – Я понял это, как только впервые его увидел.

– «Отмеченный рукой самой природы, Назначенный для гнусного деянья» [15], – продекламировал дядя Джеймс. Он казался необыкновенно довольным тем, что смог наконец вовремя вставить цитату. Такой случай ему ещё не представлялся.

– Одна бровь у него выгнутая, а другая треугольная, – сказала Вэланси. – Он поэтому кажется вам злодеем?

Дядя Джеймс приподнял свои брови. Обычно, когда дядя Джеймс поднимал брови, мир рушился. Но на этот раз всё продолжило идти своим чередом.

– Когда это ты успела так хорошо изучить его брови? – не без доли злорадства поинтересовалась Олив. Ещё две недели назад подобный вопрос смутил бы Вэланси, и Олив об этом знала.

– Да, когда? – потребовала ответа тётя Веллингтон.

– Я дважды видела его и хорошо рассмотрела, – спокойно отозвалась Вэланси. – Его лицо показалось мне интереснее прочих.

– В его жизни, несомненно, произошло что-то тёмное, – продолжила Олив, чувствуя себя исключённой из диалога, в котором Вэланси неожиданно заняла центральное место. – Но вряд ли он виноват во всём, в чём его обвиняют.

Вэланси почувствовала раздражение. Почему ей обязательно высказываться, пусть даже в защиту Барни Снейта? Какое ей до него дело? К слову, какое самой Вэланси до него дело? Но этим вопросом она задаваться не стала.

– Говорят, его хижина на Мистависе заполонена кошками, – добавила вторая кузина Сара Тейлор, чтобы тоже проявить осведомлённость в этом вопросе.

Кошки. Во множественном числе звучало очень даже заманчиво. Она представила себе остров в Маскоке, населённый милыми мурчащими созданиями.

– Одно это говорит о том, что с ним не всё в порядке, – постановила тётя Изабель.

– Люди, которые не любят кошек, – сказала Вэланси, с наслаждением налегая на десерт, – почему-то думают, что есть какая-то особая добродетель в нелюбви к ним.

– У него нет знакомых, кроме Ревущего Эйбела, – продолжил дядя Веллингтон. – И если бы Ревущий Эйбел держался от него подальше, как и все остальные, это было бы к лучшему для… для некоторых членов его семьи.

Дядя Веллингтон пришёл к такому сбивчивому выводу из-за специального взгляда тёти Веллингтон, напомнившего ему, что за столом есть девушки.

– Если вы имеете в виду, – запальчиво сказала Вэланси, – что Барни Снейт – отец ребёнка Сесилии Гэй, то это не так. Отвратительная ложь.

Несмотря на всё негодование, Вэланси вовсю наслаждалась выражением лиц, собравшихся за трапезой. Она не видела ничего подобного, с тех пор как семнадцать лет назад на вечере рукоделия у кузины Глэдис в её голове нашли КОЕ-ЧТО. Вошь в волосах! Вэланси была по горло сыта эвфемизмами.

Бедная миссис Фредерик едва не лишилась чувств. Она думала – или хотела думать, – будто Вэланси до сих пор считает, что детей находят в капусте.

– Успокойся, замолчи! – взмолилась кузина Стиклз.

– Я не собираюсь замолкать, – со злостью отрезала Вэланси. – Я всю жизнь успокаивалась и молчала. Я закричу, если мне захочется. Не заставляйте меня хотеть. И прекратите молоть чепуху про Барни Снейта.

Вэланси сама не до конца понимала собственное негодование. Какое значение имели предполагаемые преступления и провинности Барни Снейта? И почему самым непростительным из них оказалось то, что он мог быть неверным возлюбленным бедной, достойной сострадания Сесил Гэй? Она не могла с этим смириться. Её не волновало, когда они называли его вором, фальшивомонетчиком и уголовником, но мысль, что он любил и уничтожил Сесилию Гэй, показалась ей невыносимой. Она вспомнила его лицо в обе их случайные встречи – кривую, загадочную, притягательную усмешку, тонкие, чувственные, почти аскетичные губы и его обычный, откровенно лихаческий вид. Человек с такой улыбкой и губами мог убить или украсть, но не мог предать. Она внезапно испытала неприязнь к каждому, кто верил в это.

– Когда я была юной девушкой, я никогда не думала и не говорила о таких вещах, Досс, – уничтожающе сказала тётя Веллингтон.

– Но я не юная девушка, – парировала не уничтоженная Вэланси. – Разве вы без конца не напоминаете мне об этом? Злобные, бесчувственные сплетники. Отчего вы не оставите в покое бедную Сисси Гэй? Она умирает. Что бы она ни сделала, Бог или дьявол уже достаточно покарали её. Вам не обязательно вносить свою лепту. А что касается Барни Снейта, единственное преступление, в котором он виновен – что живёт, как хочет, и занят своим делом. Кажется, ему удается существовать без вашего участия. Что, конечно, непростительный грех для вашего маленького снобского общества.

Последнюю фразу она придумала в порыве вдохновения. Это необыкновенно точно описало их всех, один другого не лучше.

– Вэланси, твой бедный отец перевернулся бы в гробу, если бы слышал тебя сейчас, – воскликнула миссис Фредерик.

– Думаю, ему бы понравилось – для разнообразия, – бесстыдно отозвалась Вэланси.

– Досс, – сурово произнес дядя Джеймс, – десять заповедей ещё не отжили свой век – особенно пятая [16]. Ты забыла?

– Нет, – отозвалась Вэланси, – мне показалось, вы забыли – особенно про девятую [17]. Вы когда-нибудь задумывались, дядя Джеймс, какой скучной была бы жизнь без десяти заповедей? Стоит только что-то запретить, как становится интересно.

Но волнение оказалось для неё слишком сильным. По нескольким несомненным признакам она поняла, что приближается очередной приступ боли. Нельзя, чтобы он настиг её здесь. Вэланси поднялась.

– А сейчас я пойду домой. Я пришла только поужинать. Было очень вкусно, тётя Альберта, хотя в заправке для салата недоставало соли и щепотка перца не повредила бы.

Никто из ошеломлённых гостей не находил слов, пока за Вэланси не захлопнулась калитка. Тогда…

– У неё жар – я сразу сказала, что это жар, – простонала кузина Стиклз.

Дядя Бенджамин яростно ударил пухлой левой рукой по пухлой правой.

– Она спятила – говорю вам, спятила, – злобно прохрипел он. – Вот и весь ответ. Это ясно как день.

– Ах, Бенджамин, – успокаивающе сказала кузина Джорджиана, – не суди её слишком поспешно. Давайте вспомним слова старого доброго Шекспира [18]: милосердие не мыслит зла.

– Милосердие! Чушь собачья! – прорычал дядя Бенджамин. – Я никогда не слышал, чтобы молодая девушка говорила так, как Вэланси только что. Ей должно быть стыдно даже думать о таких вещах, не говоря уже об остальном. Богохульствовать! Оскорблять нас! Что ей нужно, так это хорошая порка, и я готов ей её устроить. У-у-ф-ф! – Дядя Бенджамин залпом выпил половину обжигающей чашки кофе.

– Как вы думаете, это может быть симптомом свинки? – всхлипнула кузина Стиклз.

– Я вчера открыла зонт в доме [19], – шмыгнула носом кузина Джорджиана. – Так и знала, что это к несчастью.

– Вы выяснили, есть ли у неё жар? – спросила кузина Милдред.

– Она не позволила Амелии положить термометр ей под язык, – простонала кузина Стиклз.

Миссис Фредерик плакала, не таясь. Все её попытки предотвратить случившееся оказались тщетны.

– Хочу вам сказать, – сквозь слезы сказала она, – что Вэланси уже две недели ведёт себя очень странно. Она сама не своя – Кристина может подтвердить. Я так надеялась, что это всего лишь очередная простуда. Но это… это что-то похуже.

– У меня снова начинается неврит, – пожаловалась кузина Глэдис, поднося руку к голове.

– Не плачь, Амелия, – сочувственно сказал дядя Герберт, нервно теребя седую шевелюру. Он терпеть не мог «семейные ссоры». Очень неосмотрительно со стороны Досс затевать одну из них на его серебряной свадьбе. Кто бы мог подумать, что она на такое способна? – Вам нужно отвести её к врачу. Возможно, это просто… эээ… временное помрачение рассудка. В наши дни ведь и такое бывает?

– Я… я предлагала ей вчера обратиться к врачу, – простонала миссис Фредерик. – И она отказалась… отказалась. Ох, как же я с ней намучилась!

– Ещё она не хочет принимать микстуру Редферна, – добавила кузина Стиклз.

– Как и любые другие лекарства, – подтвердила миссис Фредерик.

– И она собирается ходить в пресвитерианскую церковь, – сообщила кузина Стиклз, умолчав, к собственной чести, об истории с перилами.

– Это доказывает, что она спятила, – прогремел дядя Бенджамин. – Как только она вошла сюда, я понял, что с ней что-то не так. Я замечал это и до сегодняшнего дня.

(Дядя Бенджамин вспомнил про ударение в слове «нерест».)

– Все сказанное ею сегодня указывает на помутнение рассудка. И вопрос: «Это важное место?» Какой в нём смысл? Никакого! За Стирлингами никогда такого не наблюдалось. Это, видимо, от Вансбарра.

Бедная миссис Фредерик чувствовала себя слишком подавленной, чтобы возмутиться.

– Я никогда не слышала ни о чём подобном среди Вансбарра, – рыдая, проговорила она.

– Твой отец тоже чудил, – возразил дядя Бенджамин.

– Бедный папа был… необычным, – со слезами на глазах признала миссис Фредерик. – Но рассудок его не подводил.

– Он всю жизнь разговаривал точно, как Вэланси сегодня, – резко возразил дядя Бенджамин. – И считал себя перерождением собственного прапрадедушки. Я слышал, как он рассказывал об этом. Не пытайтесь убедить меня, что человек, верящий в такое, может быть в своём уме. Ну, ну, Амелия, прекрати шмыгать носом. Кончено, Вэланси сегодня вела себя не лучшим образом, но она не виновата. У старых дев случаются подобные приступы. Она не дошла бы до такого, если бы была замужем.

– Никто не захотел на ней жениться, – защищалась миссис Фредерик, чувствуя нападку со стороны дяди Бенджамина.

– Повезло, что здесь нет посторонних, – заявил дядя Бенджамин. – И мы можем сохранить это в пределах семьи. Завтра я отвезу её к доктору Маршу. Уж я-то знаю, как обращаться с твердолобыми людьми. Ты согласен, Джеймс?

– Нам, несомненно, понадобится медицинская консультация, – согласился дядя Джеймс.

– Тогда решено. А пока, Амелия, ведите себя так, будто ничего не случилось, но не спускайте с неё глаз. Не оставляйте в одиночестве. И, прежде всего, не давайте ей спать одной.

Миссис Фредерик снова начала всхлипывать.

– Я ничего не могу поделать. Позавчера я предложила, чтобы Кристина поспала с ней. Но она отказалась – и заперла дверь. Ах, вы представить себе не можете, как она изменилась. Она не хочет работать. По крайней мере, шить. Разумеется, она выполняет обычную работу по дому. Но вчера утром не стала подметать крыльцо, хотя мы всегда подметаем его по четвергам. Сказала, что подождёт, пока оно испачкается. Я спросила её: «Неужели ты бы скорее подметала грязную комнату, чем чистую?» И она ответила: «Да, конечно. Тогда мой труд не оказался бы напрасным». Только представьте!

Дядя Бенджамин представил.

– И баночка с благовониями, – проговорила кузина Стиклз с ударением на «а», – пропала из её комнаты. Я нашла осколки на соседнем участке. Она не признаётся, что случилось.

– Я не ждал такого от Досс, – удивился дядя Герберт. – Она всегда казалась такой тихой и благоразумной. Немного застенчивой, но благоразумной.

– Единственное, в чём можно быть уверенным – так это в таблице умножения, – вставил дядя Джеймс, чувствуя себя умнее, чем когда-либо.

– Ну же, давайте взбодримся, – предложил дядя Бенджамин. – Почему хористки похожи на торговцев рыбой?

– Почему? – в отсутствие Вэланси спросила кузина Стиклз.

– Любят выставлять икры, – захихикал дядя Бенджамин.

Кузина Стиклз подумала, что со стороны дяди Бенджамина это несколько бестактно. Ещё и в присутствии Олив. Впрочем, он всё-таки мужчина.

А дядя Герберт решил, что с уходом Досс стало скучновато.