– Освяти эту трапезу и благослови нас на служение Тебе, – живо проговорил дядя Герберт.

Тётя Веллингтон нахмурилась. Молитвы Герберта всегда казались ей чересчур короткими и «легкомысленными». Настоящая молитва, по мнению тётушки Веллингтон, должна продолжаться не менее трёх минут и произноситься неземным голосом – чем-то между стоном и распевом. В качестве протеста она ещё долго держала голову опущенной, тогда как все остальные давно выпрямились. Когда она тоже выпрямилась, то поймала взгляд Вэланси. В этих странных раскосых глазах – «давно надо было догадаться, что с ней не всё в порядке, с такими-то глазами» – светились веселье и насмешка, как будто Вэланси смеялась над ней. Но это было немыслимо. И тётушка Веллингтон тут же прервала свои размышления.

Вэланси наслаждалась ужином. Никогда прежде она не испытывала наслаждения от «семейных собраний». На любых мероприятиях, как и в детских играх, она играла роль «запасной». Семья всегда считала её недалекой. У неё не было светских привычек. Она обыкновенно сбегала в Лазоревый замок от скуки семейных праздников, что придавало ей ещё более отсутствующий вид и закрепляло репутацию глупой и скучной девушки.

– Она совершенно не умеет вести себя в обществе, – раз и навсегда постановила тётя Веллингтон. Никто и представить себе не мог, что Вэланси глупеет в их присутствии только из-за страха. Но теперь она больше не боялась. Её душа освободилась от оков. Она вполне готова была высказаться, если представится случай. А пока она позволила себе думать так свободно, как никогда прежде. Это привело её в небывалый восторг, пока дядя Герберт резал индейку. В этот день дядя Герберт посмотрел на Вэланси новыми глазами. Как мужчина, он не догадался о новой причёске, но с удивлением отметил про себя, что Досс не такая уж дурнушка. Он положил ей дополнительный кусочек грудки.

– Какой цветок губителен для девичьей красы? – вопросил дядя Бенджамин в попытке завести разговор – «разрядить атмосферу», как он бы выразился.

Вэланси, в обязанности которой входило спросить: «Какой?», ничего не сказала. И никто больше ничего не сказал, так что дяде Бенджамину после выжидательной паузы пришлось самому ответить: «Сухоцвет». И он почувствовал, что шутка не удалась. Он возмущённо посмотрел на Вэланси, никогда прежде его не подводившую, но та, казалось, вовсе его не замечала. Она с любопытством изучала это унылое собрание здравомыслящих людей и весёлой улыбкой встречала их маленькие чудачества.

Так вот что за люди держали её в праведном страхе. Теперь она смотрела на них по-новому.

Крупная, расторопная, снисходительная и болтливая тётушка Милдред, которая считала себя самой умной женщиной в семье, своего мужа – едва ли не ангелом, а детей – свершившимся чудом. Разве не у её сына прорезались все зубки к одиннадцати месяцам? И разве она не могла дать лучший совет в любой ситуации – от жарки грибов до того, как правильно брать змею? Какая же она зануда! И какие у неё уродливые родинки на лице!

Кузина Глэдис всегда превозносила безвременно ушедшего сына и бесконечно ссорилась с оставшимся. Она страдала невритом – по крайней мере, так она его называла. Неврит перескакивал из одной части её тела в другую. Очень удобный неврит. Если её просили сходить туда, куда ей не хотелось, неврит оказывался в ногах. А если требовалось приложить мало-мальское умственное усилие, он мог запросто перебраться в голову. Невозможно думать с невритом в голове, милочка.

«Старая обманщица», – непочтительно подумала Вэланси.

Тётя Изабель. Вэланси пересчитала её подбородки. Тётя Изабель в семье слыла критиком. Её обычным занятием было разносить людей в пух и прах. Далеко не одна Вэланси её боялась. Все сходились во мнении, что у тёти Изабель жало вместо языка.

«Что же станет с вашим лицом, если вы вдруг улыбнётесь», – ничуть не краснея, размышляла Вэланси.

Вторая кузина, Сара Тейлор, с огромными, бледными, лишёнными выражения глазами, которая славилась лишь умением солить огурцы. Она так боялась показаться неуместной, что ни разу не сказала чего-то стоящего. Сара Тейлор была настолько благопристойной, что краснела при виде рекламы корсетов, и надела платье на свою копию статуи Венеры Милосской, тем самым придав последней «аппетитный вид».

Маленькая кузина Джорджиана. Не такое уж скверное создание. Но грозное – и чрезвычайно серьёзное. Она всегда выглядела выглаженной и накрахмаленной. И всегда боялась расслабиться. В своей тарелке она чувствовала себя только на похоронах. С покойниками всё предельно ясно. С ними уже ничего не случится. Но пока оставалась жизнь, оставался страх.

Дядя Джеймс. Красивый, черноволосый, с извечной саркастической усмешкой и седыми как сталь бакенбардами – его любимым развлечением было писать провокационные письма в Christian Times с нападками на модернизм. Вэланси всегда задавалась вопросом, выглядит ли он столь же торжественно, когда спит. Неудивительно, что его жена так рано умерла. Вэланси её помнила. Милая, чувствительная женщина. Дядя Джеймс отказывал ей во всех её желаниях, зато осыпал тем, в чём она не нуждалась. Он убил её – причём вполне законно. Она задохнулась и зачахла.

Дядя Бенджамин, хриплый, страдающий одышкой. С огромными мешками под глазами, в которых не было ничего достойного уважения.

Дядя Веллингтон. Длинное бледное лицо, тонкие светлые волосы – «один из белокурых Стирлингов», – худое сутуловатое тело, отвратительно высокий лоб с уродливыми морщинами и «глазами примерно такими же разумными, как у рыбы, – подумала Вэланси, – он выглядит как карикатура на самого себя».

Тётя Веллингтон. Её звали именем мужа, чтобы отличать от двоюродной бабушки Мэри. Дородная, гордая, непреклонная дама. Великолепно уложенные серебряные волосы. Дорогое, модное, вышитое бисером платье. И она удалила родинки электролизом – что тётя Милдред считала возмутительным вмешательством в планы Божьи.

Дядя Герберт с копной седых волос. Тётя Альберта, неприятно кривившая рот и прослывшая очень щедрой, потому что отдавала много ненужных вещей. Вэланси не усердствовала в критике, поскольку эти дядя с тётей ей нравились, пусть им и подошёл бы выразительный эпитет Мильтона: «бездумно хороши» [11]. И всё-таки она удивлялась, по какой непостижимой причине тётя Альберта считала уместным завязывать чёрные вельветовые ленты на пухлых руках, чуть повыше локтя.

Затем она посмотрела на сидящую напротив Олив. Олив, которую ей всегда ставили в пример как олицетворение красоты, хороших манер и успеха, сколько она себя помнила. «Почему ты не можешь вести себя, как Олив, Досс? Почему ты не встанешь правильно, как Олив, Досс? Почему ты не разговариваешь так мило, как Олив, Досс? Ты даже не стараешься, Досс!»

В эльфийских глазах Вэланси угас насмешливый блеск, на смену ему пришли задумчивость и грусть. Невозможно было игнорировать Олив или не отдавать ей должное. Она, несомненно, была красивой, успешной и иногда даже разумной. Может быть, рот был слегка крупноват – может быть, она слишком уж сильно показывала свои белые ровные зубы, когда улыбалась. Но в конце концов, Олив оправдывала вердикт дяди Бенжамина: «Поразительная девушка». Да, Вэланси не могла этого отрицать, Олив была поразительна.

Яркая, с золотисто-каштановыми волосами, тщательно наряженная, со сверкающим бандо [12], удерживающим на месте взбитые пряди; огромные, блестящие голубые глаза и густые шелковистые ресницы; кожа цвета розовых лепестков и обнажённая шея. В ушах – великолепные жемчужные серьги, мерцающий бриллиант на длинном, гладком, восковом пальце с розовым острым ноготком. Мраморные руки, просвечивающие сквозь зелёный шифон и тёмное кружево. Вэланси вдруг испытала облегчение, что её собственные щуплые руки надёжно спрятаны под коричневым шёлком. Она продолжила перечисление достоинств Олив.

Высокая. Царственная. Уверенная в себе. Она олицетворяла собой всё, чем Вэланси не являлась. И ямочки – на щеках и подбородке. «Женщина с ямочками всегда добьётся своего», – подумала Вэланси с немым укором судьбе, отказавшей ей даже в одной-единственной ямочке.

Олив была младше всего на год, но незнакомец подумал бы, что их разделяет по меньшей мере лет десять. Никто никогда не прочил ей судьбу старой девы. С юного возраста Олив была окружена толпой воодушевлённых поклонников – точно так же, как её зеркало было окружено по всей кайме карточками, фотографиями, программками и приглашениями. В восемнадцать, после выпуска из колледжа, она заключила помолвку с Уиллом Десмондом, подающим надежды юристом. Уилл Десмонд умер, и Олив, как и следовало, два года носила траур. В двадцать три у неё случился бурный роман с Дональдом Джексоном. Но тётя и дядя Веллингтоны не одобрили Джексона, и Олив вынужденно от него отказалась. Никто в семействе Стирлингов – кто бы что ни говорил – не намекал на то, что она сделала это потому, что Дональд сам к ней охладел. Так или иначе, третья партия Олив получила всеобщее одобрение. Сесил Прайс был умным, красивым и «одним из порт-лоуренских Прайсов». Они заключили помолвку три года назад. Недавно он получил диплом инженера-строителя, и они готовились пожениться, как только он заключит сделку. Сундук с приданым едва не трещал от изящных вещиц, и Олив уже рассказала Вэланси, каким будет её свадебное платье. Шёлк цвета слоновой кости с кружевной отделкой, фата из белого атласа с оторочкой из бледно-зелёного креп-жоржета, фамильная вуаль из брюссельского кружева. Вэланси знала – хотя Олив ей об этом не говорила, – что подружки невесты уже назначены, и её среди них нет.

Вэланси всегда оставалась своеобразной наперсницей Олив – возможно, потому что была единственной девочкой, которая не наскучила бы ей ответными душеизлияниями. Олив рассказывала Вэланси детали своих романов с тех самых пор, когда мальчики в школе начали «терзать» её любовными письмами. Вэланси не приходилось сомневаться в реальности этих историй. Они разворачивались у неё на глазах. Множество мужчин сходили по Олив с ума, помимо тех трёх счастливчиков.

– Не могу понять, что во мне заставляет этих несчастных глупцов становиться ещё глупее, – обычно говорила Олив.

– Я тоже, – с радостью ответила бы Вэланси, но истина и дипломатичность не давали ей этого сделать. Она отлично понимала. Олив Стирлинг была одной из тех девушек, по которым мужчины сходят с ума – тут не могло оставаться никаких сомнений, как и в том, что Вэланси – одна из тех простушек, на которую ни один мужчина не посмотрит дважды.

«И всё же, – подытожила Вэланси с новой и безжалостной убеждённостью. – Она как утро без росы. Чего-то ей недостает».