А родина, как водится, одна,

А у нее нас много, слишком много…

Андрей поднял голову над водой, долго смотрел поверх пены на вечерний поселок, качаясь в сизой чаше залива. Ему ли бояться людей: если и рассмотрит прохожий его покрытую серыми пятнами кожу, щербатую, словно битый морем бетон, заглянет во флюоресцирующие щучьи глаза, увидит, как под челюстью расходятся жаберные пластины, в тот же миг потеряет речь и разум. А если сможет остаться в уме, не посмеет глупыми сказками бередить черную от горя страну.

Убедившись, что берег пуст, Андрей приблизился к нему, хватанул напоследок воды, с трудом выцедив порцию растворенного, по-бумажному свежего воздуха, поднялся на бурой подушке водорослей на ноги. Черный пластиковый пакет в его руке потяжелел, раздулся, Андрей поджал его, спуская воду и не выпуская еще живых камбал, снова опасливо оглянулся. Почувствовал, как тянется с головы вниз морская вода, но только тягу и чувствовал: холодная кожа не зябла. Тяжело и медленно побрел по камням. Достал из-под одного одежду и туфли: превратил себя в человека.

Поселок – десятка три одинаковых пятиэтажек, похожих на вагоны поезда, по наивности и из чувства долга заехавшего меж сопок, крутившегося, крутившегося, да и сдохшего от тоски, посмертно заржавевшего от морского ветра, – готовился к ночи. В окнах панелек теплились люстровые огни. Черные заплаты деревянных щитов прикрывали нежилые бельма.

Андрей старался идти как живой, естественно и тихо, чтобы никто не заметил, а заметил – так не глянул в лицо, а глянул – так не узнал. Камни хрустели и тонко скрипели под подошвами, Андрей дергано смотрел в сторону каждый раз.

Пружина подъездной двери не простонала – крикнула, но избежать этого нельзя было никакой осторожностью. Обняла темнота. В темноте было теперь привычно, как под водой, но не спокойно. Двигался легко: ступени и поручни чуялись каким-то новым, нечеловеческим чувством.

Таня открыла сразу, будто ждала его тихого стука. «Андрюша», – как всегда. «Вернулся», – как всегда.

За эти дни она горестно осунулась, обострилась лицом, но Андрею после возвращения казалась особенно живой, внезапно миниатюрной в его клетчатом свитере и его же зеленых спортивных штанах, утонченной со стрижкой «покороче» и с круглыми жемчужными клипсами.

Таня отступила в глубину прихожей, Андрей шагнул в квартиру. И фонарь под потолком, и желтый свет в узком помещении после тьмы – все теперь бросалось в лицо, как рыже-золотая волна взрывного огня. Потом отпускало. Прихожая ощущалась слишком жаркой для холодной кожи.

– Снимай вещи, постираю, – каждый раз говорила Таня. – В песке, невесть в чем…

– А толку? Сниму их в таз на ночь…

Ванна ждала Андрея набранной доверху. По желтому дну тянулись и живо пузырились провода компрессора. Андрей снял вещи и спешно нагнулся над ванной, как утопающий из последних сил бросается на край спасающей лодки, погрузил голову и плечи. Раздвинуть губы, схватить воды, напрячь полость рта, протолкнуть воду в жабры. Вода кажется горячей после девяти баренцевских градусов. Горячей, как после взрыва.

Сквозь воду прошла звуковая волна женского голоса. Андрей поднялся и обернулся.

– Пошли кушать? – повторила Таня.

Спросила и не ушла, облокотилась на дверной косяк, проследила с тяжелой нежностью, как он, на фоне светлого кафеля черный, встал в ванну и обмылся. Андрей протянул жене руку. Она закрыла дверную задвижку, разделась и тоже шагнула в воду.

Заметила с ахом: холодная! Когда начали, через несколько минут сказала: ты так дышишь плохо, давай ляжешь в воду, а я как-нибудь… И еще через несколько минут сказала: натирает все в воде, прости…

Тогда он посадил ее на стиральную машинку.

Холод машинки касался его холодных голеней, бедер, он прижимался словно не к Тане, а к холодному металлу, черной по белому надписи «Чайка», словно любил мертвую железяку больше жены.

Потом они стояли, обнявшись.

– Что будем делать? – спросил он. – Надо что-то решать… Уезжать теперь надо.

Она стала гладить по склизкой коже, успокаивая, уговаривая:

– Как я девчонок брошу? Ты их видел сейчас? Ты не видел их. Эти дни, вот только эти дни дай. Пережить, оклематься… Какая там после всего жизнь возможна. Чуток успокоится все… А работа моя? Выпускной класс с сентября…

Он вздохнул медленно, подавляя вдох, чтобы вышло как бы с пониманием. Выбрались из ванной в прихожую, щелкнули выключателем, за руку пошли до кухни. Из комнаты послышался сонный детский плач.

– Митя… – успела сказать Таня, Андрей тут же нырнул в темноту, поплыл по ней на тонкий плач.

Когда зашел в комнату, Митя снова спал. Андрей посмотрел в его спокойное личико над одеялом, взятое кругом теплого торшерного света, попросил мысленно Митю, его лицо: пожалуйста, оживи, не напоминай – и реснички дрогнули.

Электроплитка грела комнату как могла, блины слабо фонили теплом. Андрей отдернул руку от горячего: тепло металла напоминало.

На стене шумно шли часы. Под каждый «тик» Андрей двигал взгляд по лицам на фотографии, прислоненной к хрустальной вазе. То был последний снимок экипажа, недавний июль, парад в День ВМФ. Черные фигурки в белых фуражках стоят на, кажется, огромной рыбьей спине. Флаги скрутились в жгуты. Небо серое, но случайный засвет помещает на фото ненастоящее солнце… Они привыкли месяцами не видеть солнца.

Левее – свадебное фото: на Андрее форменная синяя фланка, у Тани фата с завитушками, жесткая такая сетка, на платье продырявлены цветочки, в руках держит красные гладиолусы. Родственники еще надарили цветов, кто-то свернул букет проволокой, и она, как рыбу крючком, поймала и Танины волосы, и фату. Так Таня и вышла из торжественного зала, пойманная во всех смыслах.

Все эти годы смеялись дома, что она треска, когда трещит с подругами, ершик – когда обижается. Да нет, жили мирно, как все, а если ссорились, то встречались на условленном месте, на мостике Приморского бульвара…

Вскоре после свадьбы Андрея взяли в плавание на сто двое суток. Без него прошел Новый год, под водой Андрей отметил и свой день рождения. Опытные товарищи его накрутили: «Не дождется, сбежит твоя крымская девочка!» И он действительно приготовился найти дома по возвращении записку с «прости», знал, что весной Тане пишут подружки про цветущие вишни, а у них даже в конце мая можно заниматься подледной рыбалкой.

Но вернулся, а его ждали пироги. Таня рассказывала, как зачеркивала дни в календаре и думала, что, когда он наконец придет, примется долго его обнимать, чтобы увериться: не мираж.

Когда вернулся в этот раз, не обнимала, думала, наверное, что тронулась умом. Пришел в опаленной форме, на себя не похож: глаза не голубые, волосы не русые, черты смягчились, как обточенные. Увидела и осела у двери на пол: ни кричать, ни говорить. А он давай ее успокаивать, гладить плечи, голову, сказал: «Я теперь как этот, киношный Коренев, а ты моя Гуттиэре! Не бойся».

Андрей посмотрел на спящего сына и выплыл в кухню, увидел: Таня накрыла на одного.

– Под запись дали в угловом хлеб, – начала рассказывать, словно оправдываться. – И грибы сварила с солью, жарить не на чем. Камбала, что ты вчера…

– Здесь не буду, в море надоела.

Свежий улов лежал в раковине. Серо-зеленые рыбины раздували губы в правильный овал, пялились на одну сторону, словно перекосило от всего.

Андрей отказался есть, если Таня не разделит с ним. Знал ведь, что Митю она покормила, остальное оставила ему. Таня стала есть, а потом взялась плакать.

– Образуется все. – Андрей смягчил командный низкий голос. – Рыбы будет больше теперь. Может, сменяешь ее на кусок масляного бруска, на оленину или лося. Вспомни, как я ходил на вахту с одними вареными яйцами, когда не кормили на лодке, – а потом ничего…

Всякое бывало: то Андрей приходил на обед с хлебом из камбуза, то зразы готовили из пшенки с тушенкой, то пиццу с килькой в томате.

Действительно, со многим сначала было не очень, а потом как-то наладилось, нажилось.

Молодоженов Андрея и Татьяну в гарнизонном поселке заселили в еще достраивающийся дом, дали двушку. Они с энергией затеяли ремонт.

Не знали, с чего начать: в плитах цементировали дыры, доски пола провисали так, что можно было передавать соседям бутылки портвейна, а при попытке утеплить пол рухнул потолок в квартире снизу.

Осенью пошли дожди, все стены промокли, а потом на морозе взялись черной плесенью и покрылись слоем льда. Под ковры стелили шерстяные военные одеяла. Для сына Таня сшила из военных меховых варежек теплый домашний костюмчик и шапочку.

Жить в зале стало невозможно, и в итоге там получилась мастерская: Андрей обожал машину и любовно перебирал карбюратор. В самые холодные зимы семья запиралась в маленькой спальне, грелась плиточкой и спала в шапках.

Сейчас стоял август, но Митя часто просыпался, жаловался: «Холодно, холодно!» – Таня, обнимая его, настораживалась: «Дрожит весь», включала плитку.

– Я не про еду… – Таня вздохнула. – Смотрю на девчонок там, на них всех, и стыдно, что мне одной повезло, страшно, что расскажу им все, похвастаю, не удержусь…

Андрей приказывал строго:

– Надо держаться. Пожалей их.

– Сказать про тебя, и водолазам поможешь, расскажешь, как было.

– Будто я знаю, как было? Грохот вдруг, свист, тряхнуло, заполнило все водой. А потом я задышал. Наверное, атомка облучила, не знаю. Не думал ни о чем, просто плыл. Очень хотелось домой. Может, еще кто придет, если не повредился сильно…

Помолчали. Андрей раскрыл рот, подождал, пока на воздухе загустеет слюна и выбросил язык в сторону хлебницы, подтащил, не вставая, еще кусок хлеба. Таня проследила за метровым языком спокойно, это первые разы пугалась.

– Какую версию вам говорят? – спросил ее Андрей.

– Да всякой воды налили: и вражеская торпеда, и ваша… Ракета, террорист, мина…

Назавтра все семьи собирали у пирса. Приезжало начальство с Москвы, чтобы со всеми родными – сначала в море, затем открыть памятник, потом без камер поговорить наконец о случившемся.

– Теплоход отойдет в десять. – Таня стала прибирать со стола. – У Мити группа будет дежурить сейчас круглосуточно. А после всего будем ждать тебя дома.

Андрей кивнул и закашлялся. Дышать становилось все тяжелее, выходило теперь совсем натужно, появился сладкий привкус, сохло во рту.

– Наглотался всякого в море… Может, угля выпьешь?

Таня выдавила ему на ладонь восемь черных пуговиц из пластины желтой бумаги. Лодочка ладони начала наполняться слизью, таблетки стали растворяться.

Таня поцеловала в холодную рыбью щеку, прежде чем Андрей ушел спать в остывшую ванну. Показалось, что ей неприятно это делать. Еще бы.

В темноте ванной Андрей опустился в черную воду, закрыл глаза.

С самого рождения он был любознательным, его интересовало буквально все. Вопросы сыпались один за другим: «Почему у птиц есть крылья?», «Почему букашки ползают?», «Почему облака на небе идут?», и так до бесконечности. Родители иногда уже просили: «Ты помолчи, а мы подумаем». Но сейчас не хотелось знать о причинах, умерло любопытство – знание никого не спасет.

С детства Андрей любил воду, играть с корабликами, ловить в ванне магнитных рыбок. Даже так играл: под водой в пузыре пакета катал цыпленка из соленого теста. Мама говорила, мол, не мочи, раскиснет, но Андрей вытворял чудо – цыпленок оставался сухим!

Стать подводником захотел, уже будучи школьником. Боялся, что подведет зрение, было где-то 0,7–0,8. В девятом классе осмелился, написал письмо министру обороны, попросил разрешить ему поступать в Военно-морской университет. И разрешили! Но с одним условием: сохранить зрение хотя бы на том же уровне. Следующие два года – особый спортивный режим, диета, полезная для глаз тертая морковь трижды в день: на завтрак, перед обедом и ужином.

Добился. В 1994 году в составе экипажа атомной подлодки Б–414 участвовал в походе к Северному полюсу, где впервые российские подводники подняли Андреевский флаг. Тогда Андрей отличился во время настоящей, не учебной тревоги – смог предотвратить пожар в первом отсеке. В поход ушел инженером гидроакустической группы, а сошел на пирс ее командиром.

Старпомом лежавшей теперь на дне лодки Андрей стал в 1999 году, после Высших специальных офицерских классов. Когда предложили – летал! Принято называть экипаж по имени командира: кузьминцы, лячинцы. Надо же, у него будут рудковцы!

В этом мае ему исполнился тридцать один год.

За день до выхода на эти последние злосчастные учения друг семьи, Петя, советовал оставить флот: «На что живете? Зарплата учительницы математики и дары природы. Отпускные к бою курантов. Квартира нежилая, а вы с ребенком». Ради чего, говорил Петя, служить дальше? Андрей тогда ответил: «Не все измеряется деньгами».

Темнота и тишина ванной давили. Андрей включил свет, наследив мокрым на плитке, но желтый свет не спасал ни от чего. Постарался убить тишину всплесками, поднимал ладонь над водой, ударял легко. Но плеск воды пугал хуже темноты и света.

Замер. Померещился стук. Глухой – кувалдой по железу. Два длинных, три коротких. «SOS-вода».

Затих – перестал дышать носом, задышал кожей.

В тишине показалось, что за дверью ванной, за дверью квартиры хрипят шаги. Ходит кто-то, кто готов наказать за возвращение с лодки.

Утром Андрей ушел позже всех: дождался, пока все, кто сможет узнать, стянутся к пирсу. Незамеченным добрался к заливу, ждал у подножия сопки, грубой и колкой, как застывший грудой цемент.

Белой пеной закипало сизое море. Спрятавшись в него, Андрей подобрался к сине-белому пятну теплохода, который снизу казался растворенным в воде.

Ровно в десять теплоход «Клавдия Еланская» двинулся в координаты морской боевой славы, к месту гибели «Тумана» и «Пассата». Плыть до лодки и стоять над ней, лежащей на дне, с родственниками не решились, боялись, что кого-то на борту не удержат: после почти десятидневного мучительного ожидания и веры в чудо все начали осознавать, что их мужчин уже нет на свете.

Андрей следовал за теплоходом на расстоянии, приподнимал над водой лоб и глаза, рассматривал женщин с красными огоньками гвоздик, мужчин в форме. Где-то там были психологи, родственники команды, представители городов и организаций, желавших как-то помочь людям и флоту. Фотографов и телевизионщиков пустили мало – по просьбе родственников, никто не хотел, чтобы их в горе видели и снимали посторонние. Где-то там была Таня.

Небо лежало ясным. Ветер пах йодом и сосновой смолой.

Когда теплоход остановился, заиграла музыка, а потом вниз полетели цветы, закачались морем, как ветром на поле. Андрей смотрел из-под воды на падающие черные штрихи стеблей. Цветы не тонули, а просто лежали пятном, словно море тщетно пытались по-детски зачиркать, выместить на него обиду.

Даже духовой оркестр не смог заглушить протяжный сжимающий звук: плач и стон сотен людей, прерываемый иногда криками: «Врача! Врача!»

Вдруг женщина в длинном черном пальто повернула голову в сторону Андрея, ее лицо направилось на него как прожектор, как локатор системы наведения. Он не видел ее взгляда, но слышал выпущенную ракету крика. Женщина упала без чувств в чьи-то руки.

Андрей скрылся под водой и поднялся, только когда «Клавдия Еланская» двинулась в сторону берега.

Гвоздики качались на волнах. Красные бутоны слипались и мялись. Листья их мерещились острыми спинными плавниками пикши, словно и цветы вынужденно становились рыбами. У Андрея под нижней челюстью тоже краснели нежные жаберные лепестки.

Домой пришел вечером. Митя спал, сели с Таней на кухне.

– Видеть этих людей невозможно, – сказала она, упав на кухонный табурет. – И слышать – никаких сил. Одни радовались, что сын идет на флот, лишь бы не Чечня, думали, живой сын будет. Другие из Чечни уже вернулись, а его нет…

Андрей молчал.

Таня рассказывала и смотрела в стену, на перекрестие обойного орнамента:

– Родители ехали, надеялись еще, что живой, внук передал для папы два рисунка. Такой… Два заката: один такой уже поздний, другой ранний. Ну и опустили рисунки в море с цветами.

– Теперь трижды в день служат панихиды.

– В раю, в раю… А вот приехали сюда, комнату сына увидели… Невестку спросили: «Горячую воду дали, потому что мы все сюда приехали?» Она кивает… Человек – копейка…

Закипевший чайник засвистел. Андрей положил Тане вместо одной две ложки сахара.

Организовано, по ее словам, было все очень хорошо. Каждому написали на листочке номер каюты, по судовой трансляции сообщали, где можно выпить кофе и чаю, когда пригласят на обед, куда можно обратиться за медицинской помощью.

– Помощь даже звать не нужно было. Недалеко от меня упала в обморок логиновская беременная жена. Оператор какого-то телевизионного канала, бросив на пол камеру, стал поднимать ее. К ней уже бежали врачи. Так стыдно мне не было никогда…

Потом Таня рассказала, как после прибытия на берег всех посадили в автобус, отвезли к месту будущего памятника экипажу, чтобы под траурные строки песни «Прощайте, скалистые горы» заложить первый камень в основание.

– Вот эта, которая «Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход», – запела Таня шепотом.

Он остановил:

– Да, знаю.

Но она продолжила, вдруг громче, специально напористо, перескочив через пару куплетов:

– «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня!»

Андрей посмотрел на нее тяжело.

Таня сказала с неожиданной обидой:

– Ты никогда и не возвращался с нее. Кормилица наша, кормилица. Много она кормила? Иногда рассказываю тебе про сына, а вижу: ты там. Встанешь и пойдешь к телефону, как будто нет меня…

Он смотрел на нее молча, поблескивал щучьими глазами: такой она казалась миниатюрной в его клетчатом свитере и его же зеленых спортивных штанах, но столько в ней было жизни, обиды, боли, огня.

Волнуясь, она всегда тянула свитер поверх поджатых коленей, вот и сейчас обратилась камнем, поросшим мхом. Клипсы, которые носила эти дни для Андрея, теперь сняла ради солидарности со всеми – неуместно.

– Пообещали выплатить зарплаты мужей за десять лет.

– Что? – не поверил Андрей.

– Она вышла так к командующему и говорит: мой муж пошел на повышение, он был бы капитаном первого ранга и мы собирались служить еще десять лет, потому что моему мужу сорок лет, а службу он очень любил и хотел служить, и вот она ему сказала: дайте теперь мне зарплату моего мужа за десять лет. Это, если восемь тысяч в месяц на год, а потом на десять лет умножить… В долларах больше тридцати тысяч выйдет.

– Всегда говорят «мы».

– Что?

– Она сказала: «Мы собирались служить». Всегда женщины наши говорят: «Мы служим».

Таня выпустила ноги из-под свитера, придвинула табурет ближе, чтобы дотянуться и обнять голову мужа.

– И сказали, что дадут. Он так и сказал. За десять лет дадут всему экипажу зарплату ее мужа, представляешь?

Андрей не представлял, молчал.

– И квартиры дадут в регионах где-нибудь, если кто захочет уехать. Да все захотят. Как тут жить можно? Теперь в смысле.

– Заплатят, если тело найдут? Или как? Ведь скоро доставать будут.

Таня пожала плечами. Скажут, конечно, что всем, ведь они все там вместе и разом, но все равно будут опознавать, вести списки. И ничего, что не всем повезло просто захлебнуться, кто-то сгорел в ноль, кого-то вынесло в море.

Но что помешает сказать, если не найдут тело, что человека не было? Сбежал, предал, исчез. Экономия же.

Андрей представил, как черная толпа набросилась в том зале на выступавших, обрушила ненависть за долгое молчание, за многодневный обман – есть живые, есть связь, есть стук, есть шанс…

И попросили денег, да. А что еще они могли взять, если расправиться с виноватыми тут же, на месте, нельзя?

Поселок переполнен людьми, съехались родители моряков, друзья, все, кто смог… В других квартирах яблоку негде упасть, не оставляют вдов без внимания ни на минуту.

Андрей был рад, что к ним никто не приехал. Его мать и сестра жили далеко, в чебоксарской однушке. Но мама звонила каждый день. Таня говорила, Андрей прижимался к трубке, слушая высокий пожилой голос.

В первый вечер мама почти кричала:

– Смесь страха, горя, боли и надежды, этой долбаной надежды. Достанут – не достанут, дышат – не дышат. Говорят, что надежда умирает последней. Ну ее к черту, пусть умирает первой!

Андрей представлял маму: в привычном рыжем кресле, как она оттягивает телефонный провод до того, что пружина расходится в прямую веревку. Ему хотелось выхватить трубку, кричать в ответ: «Я живой, мама! Живой!» – но условились с Таней не говорить, выждать. Андрей думал, а вдруг он умрет не сегодня завтра?

Тане эти разговоры давались тяжело, она делилась со свекровью тем, что переживала, пока сама не знала:

– Да, с тех пор как сказали, что лодка легла на грунт, к ДОФу подойти невозможно, придавливает. Хуже, чем в морге… И связи никакой, под воду ни письмо не напишешь, ни по телефону не позвонишь. А мне сразу сказали: АПК на грунт не ложатся…

Голос мамы почти всегда заканчивал разговор твердой фразой:

– Я считаю, что они ушли в длительный поход. За нас, за Россию.

Когда узнали, что на лодке нет никого в живых, она пообещала скопить пенсию и издать памятную книгу, чтобы ребят не забыли.

Таня взяла в ладони лицо Андрея, пальцы ее заскользили по щербатой коже:

– Да и не надо денег, – сказала она искренне. – Они никто не взяли бы, если бы им мужиков вернули. Ты вернулся у меня. Мне ничего еще не надо.

Андрей выскользнул из ее рук, встал, закашлялся.

Она продолжала:

– И не нужны деньги никакие, главное, что ты живой!

– Живой ли… Полуживой. Не живой.

Погас свет, и словно вмиг стало холоднее.

– Отключили. – Пошла Таня с кухни. – Надо Митю еще одним одеялком накинуть.

Андрей зашел в ванную, сделал несколько вдохов под водой, потом обтерся полотенцем и прокрался в спальню. Прилег поверх одеяла к накрытым Тане и Мите. Митя сопел во сне, и дыхание его оживляло черную тишину.

– Ты снился в первые дни после, – зашептала Таня. – Смотрел на меня глазами, будто наполненными темной морской водой, и твердил какое-то время, говорил, чтоб я запомнила, 11:28…

Андрей стал гладить ее по волосам, чтобы скорее уснула. Почувствовал, что волосы мокнут от слизи ладоней, убрал руки ниже, обнял через одеяло. Широко, обоих сразу.

Таня помолчала, а потом продолжила:

– Особенно сильно мучил запах твоих вещей. Думала: надо будет избавиться от них, но как? Это как мазохизм: знаешь, что тебе сейчас будет от этого очень плохо, но не можешь противиться… И вдыхаешь. И плохо.

– Спи, – попросил Андрей, раз объятия не усыпляли.

– Думала, не смогу подойти к Мите, так похож на тебя… – И она говорила еще, а он не смел останавливать.

Почувствовал, как от слов ее погружается на самую большую глубину в жизни, и в посмертии этом странном – самую большую.

– Он еще тут? Не уехал? – вдруг спросил Андрей вполголоса.

Таня ответила:

– Здесь. Штаб в ДОФе сегодня. – И заснула.

Андрей осторожно вытащил из шкафа комплект парадной формы: надел на белую рубашку черный галстук с золотого цвета закрепкой, накинул тужурку, захватил белую фуражку, тихо вышел из квартиры.

На поселок шла гроза. Где-то вдалеке тянулся, редко повторяясь, громовой раскат. Звук вдали напоминал тот, что возникает при варке яиц: они мелко скачут в кипящей воде по дну кастрюли, скорлупа стучит «тр-тр-т-т-р-р», вода мутится, бурлит.

Андрей подобрался к Дому офицеров с реки. На втором этаже черного куба здания горел оранжевый свет. Прижавшись к стене под единственным раскрытым окном, можно было расслышать смесь мужских голосов, похожую на низкое мушиное жужжание.

Войти через дверь? Зайти и сказать: «Я ветеран ваших действий, про нас нельзя забывать!» Вряд ли открыто. Вблизи опознают, у семьи будут проблемы. Выйдет ли выбраться и скрыться?

Андрею пришла идея.

Влажные руки скользили по бетонной стене. С разбега до подоконника допрыгнуть не получалось. Тогда Андрей облизал ладони густеющей на воздухе слюной, а затем выбросил длинный тяжелый язык в сторону раскрытой оконной рамы. Раздался стук, словно птица ударилась о стекло. Голоса наверху затихли и снова продолжили разговор. Андрей подтянулся на языке, уперся сапогами в плешь штукатурки и сел на ржавый подоконник, скрытый тенью задернутой шторы.

В небе закипала вода, потом словно начали бросать цинковые ведра, ломать дерево в щепки, двигать мебель, хлопать дверями, и наконец появились молнии: яркие, мерцающие.

В комнате зажужжали громче. Андрей рассчитал периодичность молний, а затем принялся скрестись по подоконнику и стеклу, потом ритмично постучал. Стук прервал разговор. Послышалось: приближаются шаги.

Андрей снялся с подоконника, выпрямился напротив окна, сунув ногу в прореху штукатурки. В этот миг штора отдернулась в сторону, тут же – вспыхнула молния, а следом грохнуло наверху разом и железо, и дерево!

Триумф: все в комнате вдруг увидели в оконном проеме освещенный молнией силуэт в форме. Высветился и исчез (на самом деле упав под окном на асфальт). В комнате завопили. И мужские крики страха были приятнее горестных женских криков.

Андрей поднялся на ноги и побежал. Бежал все быстрее, улыбался все шире: совершённая детская шалость приводила его в восторг. Скрылся в деревьях, побежал по воде вдоль реки меж камней, прекрасно ориентируясь в темноте. Дышалось тяжело, но плыть не спешил, жалел форму. Дальше Заречной улицы все-таки замедлился, отложил фуражку на камень и упал в мелкую воду. Холод омыл голову, тело, стало легче дышать.

И восторг смыло. Как же Андрей устал от серого гарнизона, полярной ночи и отдаленности от России! Но куда ему ехать отсюда? В двадцать пять летних градусов Азовского моря? В какой бочке ему туда добираться? И вовсе как потом жить – вечной семейной тайной?

Вспомнились мужские крики ужаса при виде его, чудовища!

Вспомнилось, как Таня говорила: «Когда ты замужем за военным, ты знаешь: может случиться все что угодно». Она подсознательно готова ко всему, у нее с Андреем на глазах каких-то одиннадцать лет назад погиб «Комсомолец». Она готова.

Андрей повернулся, посмотрел, как на животе рябит речная вода между двух рядов золотистых пуговиц. В воде ему было хорошо, в ней его место.

Вечером следующего дня Андрей принес домой двух метровых сайд, а Таня принесла новости: вдруг стали обходить соседей погибших моряков, опрашивать вдов, кто был у кого на иждивении, записали даже тех, кто не был связан с командой никакими семейными узами и официальной регистрацией брака, кто просто любил друг друга, у кого воспитывались чужие дети.

– Даже детей с прошлых браков записали, кому мужики платили алименты… Всем, сказали, помогут. Надо же, так взялись чего-то!

Андрей покачал головой и срезал головы сайдам.

Перед сном он попросил жену не отдавать Митю утром в сад, а позволить им провести день вдвоем.

– Если спросят, скажешь: оставила с температурой у соседей, да и не спросит никто, за своими бы уследить. – Андрей долго укачивал сына на большой подушке, потом подложил под Танину руку. Она не возразила просьбе, наоборот, воодушевилась, сказала, что тогда поедет проведать девчонок в больнице Мурманска: уже двоих увезли с сердцем.

Возбужденная, она долго не могла уснуть, вспоминала, кто едет утром в город, что можно вкусного сложить в передачки. Андрей подумал: как она общается с подругами? Представляет, что и ее мужа нет, вживается в горе, которого избежала? Тем лучше.

Утром Андрей вышел с Митей к заливу. Сначала спящего его нес на плече. Плечо от тепла маленького тельца горело.

Почти возле берега Митя проснулся, сонно последовал за тягой отцовской руки. Тер глаза, дергал колкие завязки синей шапочки с мыском, тянул в сторону легкий капюшон болоньевой рыжей курточки. Потом указал пальцем на лодку, которую вдруг заметил на песке.

– Да, лодка! Митя поплывет сейчас! Да?

Андрей вытащил к воде старую дюралевую лодку «Ерш». Зеленая ее краска затерлась серыми полосами, под дощатым полом заплескалась вода, предупреждая о протечке. Но Митя был маленьким, лодка не почувствовала веса, когда отец посадил его на лавочку перед мутным ветровым стеклом.

– Плывем?

Андрей сбросил вещи под камень, вошел в воду и потянул следом низенькую лодку. Митя встал на ноги, схватился за руль и стал танцевать от нетерпения.

С моря прилетал сладковатый холодный ветер. Промелькнул над головами бурый силуэт травника.

Андрей повел лодку вдоль берега, придерживая из воды за теплый металлический край: так он мог опускаться для вдоха под воду. Митя смело рулил, качался из стороны в сторону, оборачивался на папу и улыбался. Когда руль ему наскучил, он подошел к краю лодки, стал гладить округлые заклепки, единственное закрепленное на боку весло, похожее на мокрое перышко.

Андрей проговаривал ласково все свои действия, чтобы Мите в пустой лодке не было одиноко:

– Веселко, да. Руль, Митя, руль! Смотри, кто летит! А на горе цветочки, да?

На скале качалось желтое пламя золотарника, показывалось из-за карликовых ив и берез. Белели пятна мха, зрели ковры черники. Цвел северный август.

Море мелко рябило. Лодка слабо покачивалась. Начался мелкий дождик, но такой, сквозь солнце. Андрей подозвал Митю придвинуться по лавочке, надел ему капюшон.

Вот вырастет Митя, подумалось, и Таня скажет ему, что папа утонул в море, будут вместе вспоминать. Эту поездку на лодке он, к сожалению, вряд ли запомнит…

А то не дай бог пойдет учиться на подводника. Каково ему будет слышать на плацу, что, если станет плохо служить, отправят на Север, а там твой родной дом, где погиб отец? Не пустит его Таня.

Дождь отошел, и над водой встала блеклая радуга. Да не одна – две. Андрей не видел такого над поселком ни разу до этого года.

За два дня до выхода Андрея в плавание, вечером, Таня вышла на балкон и увидела кроваво-красный закат, который сопровождался двойной радугой. Ее так впечатлило это зрелище, что она позвала мужа. Он пришел с Митей на руках, которого как раз укладывал, и они втроем долго стояли на балконе, наблюдая за этим чудом природы.

Андрей заплакал. Вытянул руки, опустился под воду несколько раз и смыл слезы.

Потом заглянул в «Ерша» – и то ли сильно качнул его, то ли с мокрыми волосами напугал сына, но Митя вдруг прыгнул к стеклу, бросил на него ладошки и закричал. Словно отчаянно захотел вырваться с лодки, хотел – и не мог.

Андрей успокоил его и развернулся к берегу.

Море оставалось позади. Где-то там, совсем близко, за поворотом, лежали черные рыбины субмарин, вдоль трапов бились растяжки с их именами, несли сторожевую вахту в будках подле лодок Женька, Шура или Марат… И где-то там, совсем недалеко, лежала команда, неукомплектованный экипаж.

Море оставалось позади и звало.

«Ерша» вернули на камни, пошли домой. Митя спрашивал, когда они поедут на машине времени. Надо же, вспомнил, как ему обещали путешествие на папиной «семерке» – из домашнего снега в крымские цветы бабушки и дедушки.

– Теперь уже скоро, – заверил Андрей и все смотрел, смотрел на сына, осознавая, что видит его последний раз.

Вечером уложил его и Таню, вернувшуюся усталой, молчаливой, но удовлетворенной своей полезностью, в натопленной плиткой комнате.

Затем отдышался в ванной, накопил сил – написал и оставил на кухне под пустой сахарницей записку. Хотелось сказать что-то душевное, важное, но правильных слов, конечно же, не находилось. Написал: «Отчаиваться не надо».

Взял в прихожей пару метров бельевой веревки в мотке, чтобы закрепиться, не броситься за живительным воздухом вверх, сложил в пакет свое фото размером со спичечный коробок, убрал во внутренний карман рубашки на пуговице. Надел форму, в которой вернулся, стиранную зря. Долго и медленно закрывал квартирный замок.

Улицы поселка скрывал белый влажный дым. Как там в песне? «И в белых туманах скроются черные города…»

Андрей добрался до берега и вошел в море. Примерился: где она там, безносая, лежит на дне, гордость российского флота? Высота воды над головой стала расти: и двадцать метров, и пятьдесят, и сто восемь.