Казалось, что уазик стоит на месте, просто плотный горячий ветер трубой лезет в окно. Август шпарил все пятьдесят, трудная жара. До села – три часа дороги, а если бы в другую сторону, то через час – Каспий.

В окружении того села бывшие и действующие военные городки, добраться до него – сродни подвигу. Хорошо, что Яна не за рулем, за ним – Саныч, можно впасть в сонное ожидание. Жара. Горячий воздух заклеивает ноздри, не вздохнуть.

Когда нормальное покрытие кончилось, машина начала прыгать на кочках и наконец поверилось, что они куда-то двигаются и все это не навсегда, пропало ощущение липкого сна.

У Яны всегда наличествовала готовность ко всему, не так сложно будет снять деревенскую процессию похорон, не сложнее, чем до нее доехать.

На школьное детство Яны выпал дефолт, тогда рубль рухнул, а родители месяцами не получали зарплату. Может, поэтому научилась не жаловаться. А сколько всего еще было потом! И Яна всегда как-то держалась, без фатализма, без панических закупок туалетной бумаги и гречки.

Просто знала, что она – камень.

Это понимание про себя пришло очень рано, Яна чувствовала, что какая-то не такая: все дети в детсадовской группе, в классе – просто дети, а она твердый невозмутимый камешек. Старалась выпрашивать у родителей одежду серую, черную, крапчатую, это было непросто, поди найди среди детского что-нибудь не мультяшное.

Тогда же, в детстве, Яниным любимым занятием перед сном стало представление себя камнем в каком-нибудь приятном месте.

Например, на берегу тихой, задумчивой протоки Царев, на востоке, там, где Волга распадается на рукава, где бывали с отцом давным-давно. Берега у протоки низкие, топкие, все в камыше, и камыш шелестит даже тогда, когда нет ветра. В камышах прячутся утки, изредка вспархивают с шумом, и тогда по зеленой воде идут круги, смешиваясь с ленивым течением. Под палящим солнцем вода в Цареве прогревается до самого дна и рыба в ней копошится сонно, словно тоже изнемогает от солнца.

Или пусть камень не на берегу, пусть Яна лежит на теплом дне и видит над собой сидящих в плоскодонках рыбаков, те курят, глядя вдаль, а за поворотом протоки сливаются вода и небо в дрожащем мареве… Иногда таких представлений было достаточно для того, чтобы забыть день, успокоиться и заснуть.

Теперь это самоощущение было важной частью Яны. Теперь в машине она вспомнила его, сжала горячие влажные кулаки и снова сказала себе, что со всем справится.

Уазик несся по желтой степи, воздух над асфальтом тек волнами. Окружающее казалось выцветшим в фильтре «сепия» до общей желтизны: дома, земля, небо.

К обеду заехали в село, пришлось потереть щеки, глаза, выделить из общего марева конкретные объекты. Проехали магазин свежей рыбы, универсальный магазин «Березка», рекламный щит на центральной площади с красной надписью: «Богатым можешь ты не быть, но сохранить село обязан!» Перед большим ДК, торчащим посреди дикого поля, зачем-то стояли ряд железных столбиков, крашенных в белый-синий-красный, и пропускная вертушка. Над вертушкой Яна прочла: «Доро пожаловать», без «бэ». За ней на высокой синей тумбе стоял серебряный Киров.

А кроме магазинов и ДК – только выгоревшие под солнцем доски домов.

В администрации рядом с ДК предложили чай, горячий посреди горячего воздуха, Яна с Санычем отказались, попили прихваченной с собой воды, хотя бы теплой. Настроили фотоаппарат, приготовили диктофон. Вокруг все торопилось, мелькало, ничего было не спросить.

– Пойдемте, – позвали приезжих на улицу. В окне виднелось: уже медленно сходятся люди.

Песчаная блестящая земля под ногами пылила. Яна хрустнула камушками, наступив кроссовкой, и облачилась в то самое состояние: ей всегда казалось, что в каменном образе у нее крепнут мышцы, твердеют кости, точно у киношного супергероя, и после – спазм страха отпускает сердце: уже не так тошно и не так горячо внутри. Иногда представлять себя камнем было просто приятно, но иногда без этой второй личины Яне просто было не выжить.

Пошли с Санычем по деревне за людьми. Он стал щелкать все эти черные платки, мрачные юбки в горох, траурные блузки, футболки, майки, кто что нашел. Пошли.

Большинство домов в селе казались заброшенными. Рядом со многими деревянными постройками стояли глиняные домики-кухни, где-то дома развалились или просели, а эти кухни еще стояли, потрескавшиеся, запыленные. Местные сказали, что заброшенные дома иногда покупают любители рыбной ловли, чтобы приехать и жить весь сезон. Правда, рыбалка чего-то все хуже и хуже, не ловится рыба, все, кошкиндох! Яна записала интересное местное слово. Пошли.

Она вспомнила, как одно время пыталась разбираться в себе, смотрела блоги про классификацию камней от тех, кто тоже чувствовал себя камнем, но в этих блогах все было совсем чужое, не примеряемое на Яну, и она перестала искать себе место среди подобных.

В горячем воздухе меж людей гулял веселый арбузный запах. Чей-то звонкий не по поводу голос озвучил примету: «Если мухи точат зубки, значит, арбузы поспевают!», но, к счастью, не вилось ни одно насекомое, кроме белых мошек за веками – от жары. Звонкий голос пошутил и засмеялся.

Телевизор долгие годы смеялся над людьми-камнями, во все комедийные шоу и сериалы вписывали таких персонажей, потом с экранов стали говорить, что твердые куски и обломки породы – это не очень-то хорошая вещь, обломки породы и человеческой. Потом камни стали чем-то ужасным, навязанным чужими культурами, общество договорилось, что камням можно быть камнями только у себя дома, где нет чужих глаз, а лучше бы вспомнить, как быть человеком.

Яне тогда пришлось переучить себя и не надевать серое, черное, крапчатое, скрывать самоощущение. К счастью, она могла быть незаметным камнем. Одним из тысяч вот таких, рассыпанных по горячей дороге далекого села.

Взгляд вверх: на голубом небе висели белые пятна, или тонкие облака, или оживка светом.

Все брошенные дома, по словам местных, сохраняются: не принято бить стекла или тащить что осталось, все консервируется как оставили. Пока само не помрет.

И вот, самый красивый дом в селе умер. Тихо, без грохота упавших балок, без пламени, с тихим скрипом и шепотом ветра в досках. Еще весной он перестал бороться, сквозь щели пола полезла трава, печь посыпалась рыжей трухой, на потолке разошлась черными разводами плесень.

Яна удивилась, узнав, что они поучаствуют в похоронной процессии дома. Стала гадать, что же станет символическими похоронами? Ручной разбор бревен, удары спецтехники или сожжение? А еще можно сделать общую фотографию и после всего посадить на опустевшем месте деревья.

Толпа собиралась перед мертвым домом. Прямо у крыльца белел большой пень срубленного тополя: от него шел тонкий запах, древесная сладость, перебивающая пыльную.

Дом действительно был когда-то красив: во лбу двускатной крыши – резное солнце, весь лицевой фасад украшен деревянным кружевом, свесы кровли – металлическими полосами с дырчатым узором. Крыльцо, видно, было богатым: ажурная резьба, перила, балясины, но теперь резные столбцы покосились, а ступени или вовсе рассыпались в крошку и разнеслись по округе ветром, или их все же кто стащил на растопку.

Когда-то богатый, крепкий, величавый дом теперь опал набок, задрал угол крыши к небу. Деревянная резьба сияла на солнце светлым, а под ней тянулась богатая ажурная тень, и черного кружева на доме было больше белого.

Яна почувствовала, что вся кожа у нее влажная, будто ее только что подняли с речного дна. Она никогда не жила в частном доме, не ездила в гости в деревню, и все же при взгляде на мертвый дом ощутила потерю – точно пробежало по душе исконное русское эхо родства с кем-то, с чем-то…

Яна попросила Саныча сделать фотографии еще относительно целого дома.

Собралось все село. Дети, не признавая смерти, бегали вокруг и кричали, подскакивали задать вопрос про фотоаппарат.

– Сейчас будем дом этовать! – пообещал мальчишка в майке с желтым самолетиком.

– Сносить? – уточнила Яна. Потом подумала: откуда бы ребенку знать такие слова.

– Это не снос, – поправил местный батюшка. – Это вынос.

Его пальцы с выпирающими суставами дрожали, и он принялся медленно гладить бородку.

Первый ряд мужчин отняли у дома лицо, целиком, как съедобную стену пряничного дома, подставили под него плечи и понесли по центральной улице, точно гроб. Полетела пыль, зазвучали и скрип, и плач. Вперед всех мужиков вышла старушка с иконой Николая-угодника, рядом с ней пошла девчушка с датами жизни дома на деревянной же плашке. Надо же, подумала Яна, родился в 1914-м…

Прочие мужики, неясным количеством, подняли и с тяжелым усилием понесли по дороге другие стены. Женщины подхватили упавшие резные столбы крыльца, потащили попарно. Дети взяли стопки рассыпанных досок. Другие понесли окна, наличники, скаты крыши… Мальчишка с самолетиком вытащил из щепок упавшее деревянное солнце, словно снежинку, резанную из салфетки. За всеми, в самом конце, потащился старик с разбитым динамиком, из которого тихо полилась «Калинка» в исполнении балалаечного оркестра.

Яна промокнула на груди пот, прижав футболку, провела ладонью по лбу. Странность происходящего ощутилась легким головокружением. Что это все такое? Интересный выйдет репортаж, надо работать.

Процессия двигалась к деревенскому погосту очень медленно, словно нехотя, можно было успеть сделать хорошие фотографии и задать местным вопросы. Яна пощелкала перед носом разомлевшего на жаре Саныча, указала на ярких персонажей: иконка, табличка, колонка, иди-иди!

Сама Яна снова сжала кулаки, сделала липкий вдох.

На пляже Каспийского лежит камень. Невеликий, скругленный волнами, серый, с рыжими подпалинами ржавчины, словно родинками. Ветер, летящий со степей, шершавит каменные бока, а весенние разливы, подступая, облизывают его, унося в море песчинку за песчинкой… Так камень становится песком. Песок – часть камня, а значит, под ногами Яны теперь что-то родное, словно квартирная пыль, бывшая когда-то частичкой тела.

Люди вокруг – чужие хрусткие рубашки, воздушные блузки, пропотевшие футболки – сначала вызывали отторжение, но, стоило принять себя частью этой толпы, смириться с неизбежностью общности, они все слились во вполне сносное целое.

«Я – камень, но я – человек в толпе».

Яна сглотнула без слюны, включила диктофон и сунулась с вопросами к женщине в полоске черной сетки на голове, может, что-то объяснит?

– Нынче у нас уже третьи похороны, – сказала та. – В прошлом месяце хоронили школу. В июне – почту.

На вопрос о том, что будет после, мужчина в клетчатой «недополо» ответил:

– В бывшем сельмаге накроют стол: картошка с селедкой, пирожные с магазина, бутылки «Столичной» – ради гостей.

– Нет, на месте дома что будет?

– Да ничего пока, пустота.

Во всех ответах сквозило смирение, все глядели в будущее – не дальше вечера. И как-то стало Яне нехорошо от всего, так закипело от жары, что по телу пошло жжение, как от острого, а следом – нездоровый морозец, как при лихорадке, когда, будучи в горячке, чувствуешь из ниоткуда взявшийся невозможный холод.

Процессия шла. Воздух вдруг посвежел, полегчал. Облака в душном небе внезапно створожились в тучи, закрапал холодный дождь. Песчано-глиняная дорога осклизла, поползла в стороны. До того припорошенные песком, омылись на поверхности круглые камешки, заскрипели под подошвами.

«Отработаю – и домой», – успокаивалась Яна. «Камням все нипочем», – успокаивалась Яна. Она облизнула губы, и дождь показался соленым на вспотевших губах.

Дорога вскоре обернулась рекой жидкой глины. Ноги у всех поехали по сторонам. И дорогу вдруг опрокинуло взад-вперед, будто балку качелей-балансира. Дом на руках мужиков закачался, задвигался от обочины к обочине, словно битый корабль на глиняных волнах.

Старушка сунула икону под кофточку, припала на колени, хватаясь за грязь. Женщины присели на столбы, которые несли. Дети растянулись по доскам. Мальчишка выпустил солнце, оно, кружась как тарелочка фрисби, отлетело в полынный гребень. Старик уронил и разбил поющий динамик.

Яна спрятала диктофон в карман джинсов и тоже прижалась к земле ладонями, затем лбом и коленями, не думая, встала в самую безопасную позу покорности и раскаяния. Земля уже остыла от капель, но каменные кругляши под пальцами ощущались еще горячими.

Несколько минут – и ветер подвинул дождливую тучу дальше, к реке. Вернулась жара. Те, кто смог упасть на колени, повредились меньше: только отерлись от грязи, подняли упавшее – грязное грязными руками из грязи.

– Полный зихер! – ругнулся старик на сломанный динамик и пнул его дальше на обочину.

Мужики, оставшиеся на ногах под частями дома, побились об острые углы, друг о друга. Но все снова собрались в единое целое и пошли на погост, который виднелся впереди на пригорке.

Прошли мимо церкви, организованной в бывшем магазине. Яна наговорила в диктофон: «Синее одноэтажное здание действительно выглядит как сельский магазин, только над крыльцом закрепили квадратную арку из арматуры, кинули поперек нее три доски, на каждую поставили маленький бутафорский куполок, крашенный серебрянкой. Почти все, у кого были свободны руки, напротив этого строения перекрестились».

И только отошли метров на сто, по небу в сторону церкви просвистел комариком черный тоненький самолетик. В домах за церковью затих, а потом взорвался, подняв в воздух огненно-дымный гриб.

Процессия многоголосо ахнула и поголовно посмотрела-отвернулась, поспешила по скользкой глине дальше.

Яна нашла в толпе Саныча, выхватила за рукав, закричала:

– Ты снимаешь это? – И тут же увидела, что фотоаппарат лежит у ног Саныча, разбитый на тушку, объектив и осколки. Выронил от испуга.

Стал вытаскивать карту памяти, но снова раздался взрыв.

Дощатый дом по левую руку взлетел в воздух снопом искр и фонтаном битого дерева, отслоилась каждая щепочка, и все толпой – вверх.

Бахнуло справа. И волной воздуха сняло с хоронимого дома доски причелин, всю ажурную резьбу, все посыпалось на несущих мужиков, углами побило по головам.

В ушах звенело. Все, кто мог, снова припали к земле.

Яна сжалась в плотный комок, обхватив на земле голову и колени. Хватанула глину меж губ, безвкусную, мягкую. Когда сплюнула, почувствовала, что на зубах остались и заскрипели мелкие камушки.

В толпе зашептались: как хорошо, что собралось все село, все дома или брошенные, или пустые, там никто не погиб.

– Надо идти! – закричал батюшка, приподнявшись на коленях. – Похороним, и все это закончится!

Его черная ряса была заляпана глиной, она быстро сохла на солнце до белых пятен, и казалось, что батюшка только что что-то строил, а не участвовал в похоронах постройки.

Яна тоже привстала, увидела, что у нескольких мужиков под домом по лбу течет кровь, в который раз подумала: по жизни хорошо быть камнем, плохо быть хрупким деревом, больно быть живым человеком.

Динамик диктофона забился глиной. Яна сунула его в карман, заодно вытерев о карман грязную руку. Ее работа – все увидеть, все записать, обо всем рассказать.

Процессия опасливо собралась воедино, отделиться от нее было страшно. Потащили то, что смогли уберечь, собрать.

Деревенский старый погост стоял на пригорке, среди пожелтевшей травы. Там, за ним, говорили, течет река, которая, верят, уносит печаль. Уже виднелись серые клювы воронов на кладбищенских дубках, косые кресты…

– Яма выкопана еще вчера, – сказала Яне женщина в «гороховой» юбке. – Ровно в рост дома, шесть на шесть метров.

И тут внезапно стемнело. Показалось сначала: то в глазах померкло от жары и страха, – но нет, на метр перед глазами как раз было видно: вот земля, вот ноги по ней, вот высокий кострец, мелкая полевая ромашка, белые палки пахучей полыни.

Часы на браслете Яны мигали, и цифры на них бесились.

Ржавый колокольчик на калитке звякнул, когда ее отвели в сторону вместе с воротами. В темноте зашли на погост. Дальше вытянутой руки не видно, кресты выплывают по одному, а в воздухе кружат мутные полупрозрачные шарики.

У могилы батюшка принялся тихо читать молитвы. Когда опустили все, что осталось от дома, и бросили первую горсть земли, старушка отложила спасенную икону, снова упала на колени и запричитала: «Прости, родимый, за все…»

Вот слышно в темноте: горсть земли по дереву – тук, п-ш-ш – посыпалась ниже. Женский голос причитает. Многие плачут. Шаги – это неплачущие тревожно переступают с ноги на ногу. Птицы сухо машут крыльями над головами. Ветки деревьев постукивают в несуществующем небе.

Уже почти закопали, когда из-под земли полился звон, резкий, металлический, похожий на голос будильника. Все переглянулись, потом мужики продолжили бросать землю: через время и будильник заглохнет, кончится завод.

Над холмом поставили свежий крест, навесили табличку: «Дом № 14 по ул. Центральной. Прожил столько-то лет. Оставил после себя 3 яблони и воспоминания».

Яна села на корточки, наблюдая, как люди расходятся, исчезают во тьме. Саныч ушел вместе со всеми, если вовсе дошел до кладбища.

Вокруг разошлась тишина, небо очистилось от тьмы и угроз, вокруг могил появились в утреннем свете дубки, березки, рябина. Вороны, сидящие на ветках, каркали глухо, без интереса.

У Яны не было сил подняться. Она легла под желтые гроздья пижмы, словно пораженная накануне солнечным ударом, помяла тяжелым каменным телом нежные васильки, снова свернулась клубком, обняв себя: вот мои руки, вот мои ноги, вот я.

Как теперь возвращаться в город, о чем писать? Публиковать такую неправдоподобную дикость нельзя.

Посреди стрекота кузнечиков, оставленная всеми, Яна снова нашла опору в себе. Быть камнем – пока нужно просто держаться камнем. Там, за воротами, ее твердость проверяли ветер, вода, истирания и удары, а в земле камень мог сохраниться невредимым миллионы лет. И может, когда-нибудь камень треснет, сквозь трещины прорастает трава.