День занимался пасмурный, работяги в утренней мути не сразу ее заметили.

Санёк уже сидел в тракторной кабине, Илюха только распахнул дверцу, да так и замер, не веря глазам. Метрах в десяти от тарахтящих кабин, на краю еще не тронутого леса, за волной ломаных веток показалась женская фигурка: тоненькая, острые белые плечи, неуместно обнаженная, а на копне волнистых волос круглая шляпа – воронье гнездо. Девушка прошла босыми ногами по режущим веткам, по сухой хвое, по колкой щепе, по щекочущей стружке мимо оранжевых стволовых срезов, свежих, сочащихся, словно принадлежащих не соснам, а боровым рыжикам, и остановилась перед грязными тракторными гусеницами. Работяги синхронно сглотнули. Девушка погладила свою белую грудь, затем протянула руку и поманила растерянных мужиков за собой.

День занимался пасмурный. Стволы бросали черные тени, ноги скрывал полумрак высокой травы. Серёга задумчиво сдвинул кепку на макушку, с досадой почесал морщинистый лоб. В его пластиковом ведре с шести утра не набралось и десятка грибов, хотя обычно богатый лес за пару часов позволял наполнить и ведро, и пару пакетов. Лес кормил семью Серёги уже много лет. Нынче же встретил тихим и пустым, точно из него исчезли и птицы с живностью, и даже грибы сбежали.

Грибник Серёга недоумевал: и обида засвербела, и осматриваться вокруг перестал, потому не сразу ее заметил. Она вышла из тени ствола, высокая, строгая, в длинном деревянном сарафане, вместо волос по ее плечам лежали пушистые еловые ветки. Увидев девушку, грибник уронил ведро, забыл обо всем и послушно последовал за девичьими глазами.

День занимался пасмурный. Лесовоз стоял на обочине, наклонившись к лесу, словно присел и спрятался. Но группа активистов его нашла: четверо мужчин появились из побережного тростника, перебежали дорогу, двое сразу встали перед кабиной, третий сзади, возле торчащих из кузова стволов. Один постучал в кабину.

– Тебе чего? – показался заспанный работяга.

– Документы на вывоз есть? – спросил его Марк, невысокий, костлявый. Неизменно в джинсиках и дутой красной жилетке на клетчатую рубашку, словно выскочил из фильма про лесного воина из орегонского Тэнглвуда.

Толян его, конечно же, угрозой не счел, усмехнулся, заметив торчащий из рюкзака плакат, сто раз уже казанный здесь: «Спасем лес!» прописными зелеными буквами.

– Ты кто такой, чтобы документы спрашивать?

– Тогда вызываем полицию, ей покажешь.

За спором не сразу ее заметили. Она выросла из-под земли, опутанная цветущим розовым вьюнком, точно завернутая в одеяло, дождалась, пока все по очереди увидят ее, улыбнулась так, что головы мужчин опустели, и двумя ладонями поманила за собой в лес.

Мерещилось всем разное, но вокруг для всех все медленно померкло до полной тьмы, а потом мужчин вывели на солнечную поляну, рассадили по трухлявым пням и давно упавшим, позеленевшим стволам.

На поляне от пасмурного дня прятался настоящий душный август. Сразу стало печь макушки, щеки, ноги в обуви словно загорелись.

Мужчин было много, несколько сотен. А странных лесных существ – еще больше. Они приводили на поляну каждая своего пленника и замирали возле них, будто врастали в землю корнями, готовились сторожить. Их было много, словно кольев в частоколе, за которым теперь всех заточили.

Часть лесовух выглядели похожими на женщин, часть – имели обнаженные тела, другие прятались в деревянных нарядах – сарафанах, платьях, рубахах. Вместо волос носили еловые лапы, ветки и шишки, а поверх – птичьи гнезда и трухлявые пни.

Часть не были похожи ни на что, так – разноформенные коряги, – и, только хотелось их мысленно очеловечить, представить верхнюю часть головой, сучок – носом, а дыры – глазами, тут же коряга, скрипя, поворачивалась и теряла всякую схожесть с людьми.

Некоторые обернулись разными вещами из дерева. Трех мужиков-сельчан пригнала на поляну пара березовых декоративных ложек. Маленькие, но тяжелые, они летели за мужиками и щелкали их то по затылку, то по щекам, подгоняя в нужную сторону. Когда их пленники уселись на подушке желтого мха, ложки победно отстучали в воздухе мелодию.

За следующей парой мужиков припрыгали и встали подле два деревянных надгробия, оба – резные столбики из шаров и кубов с двускатной крышкой, украшенной резьбой, только без икон и крестов, вросли в землю и тут же покосились, словно стояли на местах не первую сотню лет.

– Вот мне и голбец, – обреченно проговорил один из тех, к кому приставился столбик.

– Ну пиздец, – выдохнул сидящий рядом.

Пара представилась друг другу – Никитос и Вован, – нервно обсудила, что все после смерти дружат с деревьями и вообще культура наша связана со всем деревянным.

Чуть дальше по поляне подобно же вросли в землю перед Максоном и Васьком православные деревянные кресты. Мужики в ужасе от крестов кинулись в сторону, но кресты их поколотили и вернули на место.

Смешались в плотное облако ароматы бритвенной пены, парфюма, пота. Мужики озирались, затихли, повытаскивали бесполезные в лесу телефоны.

Девушка, закутанная вьюнком, вывела четверых активистов на поляну, сказала про них своим: «Делали добро».

Но посадила ко всем, развела по разным сторонам – на пни и деревья.

Марку достался трухлявый пень. Видно было, что дождь давно вымыл из пня смолу, морозы и ветра раскрошили древесину. Марк сел, и пень мягко опустился под ним, словно вздохнул.

Неожиданно девушка с вьюнком спросила у Марка:

– Друг?

– Да! – сказал тот уверенно.

Из-под вьюнка, из округлой девичьей щеки тянулся тонкий березовый побег с пятью листьями, он гибко качнулся, когда девушка обернулась.

Марк решил продолжить разговор, спросил лесовуху:

– У тебя имя есть? Вьюна, угадал?

Девушка строго приложила деревянный палец к губам. Глаза у нее все время были распахнуты, точно у резной садовой фигурки. В движениях читалась робость. Марку нравились такие девушки, которые даже стоят как-то скромненько, например на остановке в ожидании автобуса, – боишься им слово сказать, просто любуешься со стороны.

Под пологом вьюнка Марку померещилось у лесовухи живое тело, будто она еще вчера была человеком, но отчего-то задеревенела, засохла: руки, лицо и ноги уже древесные, а все человеческое домирает под листьями. Вьюнки шевелились на лесовухе точно живая кожа: то сжимались, обнажая острый локоть, коленку, ребро, то расползались, обвивая шею, словно затыкая рот, напоминая, кто в их симбиозе главный.

Марк вспомнил, как быстро дерево нагревается от тепла руки.

Рядом с Марком посадили работягу из лесовоза, сладко пахнущего бензином. У того дрожали руки – он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался вернуть ощущение силы.

Спешно представился, наклонив голову: «Димас», потом удивленно проговорил:

– А почему мы-то?

– Так их чары только нас ловят.

Злость на этого водилу у Марка улетучилась, словно духи леса забрали ее, пообещав порешать конфликт за них.

– Так это кто, лесовухи? – Димас пробежался восторженным взглядом по нескольким обнаженным девушкам, в голосе его ощутилось предвкушение: – Они же, по сказкам, шпилятся с мужиками.

Марк хмыкнул:

– Не боишься занозить шпильку?

И стоящая рядом лесовуха тоже услышала Димаса, показала деревянный кулак.

– Дудки! – сказала.

Марк засмеялся, но вдруг вспомнил:

– Еще, по сказкам, они любят всех «подравнивать». – Он провел рукой горизонтальную черту у горла. – Пусть и это не сбудется.

Когда на поляне стало людно и шумно, когда вернулись все, кто должен был, к приведенным мужчинам вышло самое необычное существо.

Его тело состояло из двух сосновых стволов, точно переплетенных страшной бурей, сросшихся намертво в бедрах и плечах. Между телами-стволами зияло дупло. В его темной глубине шевелились склизкие грибы, а по краям сочилась смола, будто то была незажившая рана.

Существо имело две пары рук и две пары ног, ветвистых, с пальцами, похожими на сучья. Две женские головы смотрели в разные стороны. Одна была грубая, вырубленная топорно, совсем мертвая и немая, лысая, с глазами – смоляными ямами, с губами, словно зашитыми паутиной. Вторая имела явные черты и даже подобие волос, спутанных с хвоей и паутиной, будто сама чаща заплела их ей.

Существо-близнецы скрипело и стучало при движении, медленно осматривало всех, кого удалось поймать.

– Ды деперь даши даложники! – продавила сквозь деревянные губы живая голова. Голос у нее был такой, словно она накануне долго кричала или плакала и совсем осипла.

– Мы теперь их заложники, – перевел Марк сам себе с деревянного на человеческий.

Женщина продолжала:

– Давний договор! Ды дарили деревья, доверяли дам…

– Каких они доверяли дам? – не понял Димас.

– Доверяли вам, – пояснил Марк, пересказал шепотом речь женщины про появление этого девственного леса, мол, они откуда-то спасли и перенесли этот лес сюда, пересказал пламенный спич про внезапную вырубку и устройство песчаных карьеров.

– Ха! Девственный лес! – отвлекся Димас.

– Они, короче, типа духи леса. – Марк постарался объяснить ему и другим понятно и кратко.

– Ды дубите деревья, ды догубим дас! – пообещала женщина воинственно.

Марк не стал это пересказывать: замер со всеми мужиками в страхе от новости.

Лесовухи и прочая деревянная нечисть заскрипели и закричали на все лады:

– Дыгнать дюдей диз деса! Дыгнать дюдей диз деса!

Та, у которой тело покрывала целая колония опят, а на кончике носа росла поганка, громко ругалась, даже не коверкая слова: «Достали! Дегенераты! Дерьмо!»

Марк пытался вслушиваться в разноголосый скрип, чтобы понять: все-таки собираются погубить или выгнать из леса? Чего ждать, к чему готовиться? К счастью, лесовухи оказались готовы к переговорам.

– Десли договоримся, дсё дудет дорошо! – пообещала женщина.

Потом сказала, что «дужен доброволец» – вынести из леса к людям требования.

– Можно мне? – вызвался Марк и поднял руку. – Обещаю, я вернусь.

– Друг, – объяснила Вьюна деревянной женщине-близнецам. И та разрешила пойти:

– Давай, доложи: дружища, дуйте домой!

За спинами сросшихся близнецов снова заголосили, поддерживая:

– Да, дорога домой! Драпайте!

Марк уточнил, в какой стороне стоят трактора, в которых есть рация, и скрылся в лесу.

– А где ваши мужики? – спросил лесовух Димас, но получил в ответ только злые и печальные взгляды.

Солнце лениво переползло по небу на пару метров левее. Только по нему стало понятно, что прошло время.

Марк вернулся быстро, словно в обе стороны ему ничего не преграждало путь. Сказал, что передал требования по рации и к сказанному там отнеслись серьезно. Работяги только посмеялись: ага, поверит начальство человеку, который уже несколько недель пытается сорвать вырубку. И не только работяги засомневались, все мужики вдруг начали говорить:

– Вы думаете, мы им нужны? Думаете, из-за нас перестанут пилить? Деревянные дуры! Сначала спасают детей, потом женщин, а потом вообще… Может, есть среди нас депутаты, олигархи, хоть кто-то важный, за кем придут?

На поляне собрали только тех, кого поймали в лесу и окрестностях леса, люди-шишки в таких местах, глухих и плохопролазных, не водились.

– Просчитались, но где? – посмеялся над ситуацией молодой парень, Валёк.

На поляне вдруг заварился шум: множество разговоров, перешедших в споры. Мужики дали волю эмоциям, деревянные женщины разошлись в ответ – то угрожали, то ревели, оплакивая срубленный лес, молили не трогать их дом.

Мужики, среди которых собралось много грибников, рыбаков, местных жителей, хотели того же: чтобы лес жил, помогал им делать и продавать заготовки, кормил их семьи.

Приезжие рабочие тоже повинились: они не со зла, просто им больше нечем заработать.

У Марка была своя история. Он родился в маленькой деревне рядом с этим лесом. Потом семья с десятилетним Марком переехала в ближайший Сыктывкар, деревенский чудесный дом на улице Песчаной, недалеко от протоки Вычегды, продали. Не ездили, было не до того. Уже после вуза, когда не стало родителей, Марк решил навестить деревню, но своего дома в ней не нашел – или перестроили так, что не узнать, или вовсе снесли. И людей знакомых – никого. И река заросла, обмелела. И так получилось, что, кроме этого леса, этой неизменной зеленой гущи, хвойной толпы, у Марка никого не осталось и ничего нового не завелось.

Но ему хотелось спасать лес по своей доброй воле, а не вот так.

Наоравшись, наговорившись, все примолкли. Марк покачал головой, ощутив общую горькую беспомощность.

– Подождем, – сказал он ободряюще мужикам.

– Додождем, – сказала лесовухам предводительница-близнецы.

У Марка ни на секунду не возникло сомнения: возвращаться ли на поляну после передачи требований. Существа, охранявшие пленников, выглядели пугающе, но совсем не так страшно, как обычные террористы с черными бородами и автоматами, – Марк убедил себя, что они делают с лесовухами общее важное дело.

Да, не думал он, что вступление в сыктывкарский кружок экологии приведет его к такому лесному протесту. А ведь пошел туда только из-за того, что никаких особых умений не требовалось, – и втянулся.

Солнце еще подвинулось, чуть померкло. Ничего из ожидаемого не происходило. Мужчинам разрешили поменять позы, лечь, но их на поляне было так много, что усесться и улечься удобно получалось с трудом. Марк спустился с пня на землю, подложив свернутую жилетку, оперся спиной на трухлявый сломанный ствол. Он постарался расслабиться: подставил жгучему солнцу лицо, представил, что изначально сам, добровольно пришел на это место – решил просто отдохнуть на поляне от работы, людей, борьбы и жизни.

Остальные пленники, кажется, занялись тем же – принятием ситуации, наблюдали за окружающим и, проговаривая, примирялись.

Послышалось, один сказал другому:

– Смотри, тетки проходят сквозь всё как через туман!

– Да-а… Призраки ебаные.

Лесовухи, свободные от караула, действительно двигались сквозь поваленные деревья, кусты, сквозь торчащие корни свободно, бесплотно, хотя были созданы из такого же твердого дерева. Иногда двигались плавно, а иногда рывками, будто их перебрасывал ветер.

Вскоре задвигались все: пришло время накормить живых пленников. Появилась вода, сизая черника, бордовая, словно кровавые капли, брусника, лесная земляника и серовато-белые кустики ягеля, напоминающие кораллы.

Деревянные ложки подносили еду и воду пленникам прямо к губам – если те возмущались, били их по лбу.

Женщина с сухими ветками осины вместо рук поднесла плошку с холодной водой группе рыбаков слева от Марка. Вид ее был удивителен, но не пугающ: так естественно осина продолжала женские тонкие плечи.

Напугало зрелище слева – там сидели два водителя, которым не повезло остановиться и зайти на минутку в лес по нужде, – им воду поднес деревянный скелет.

Марка и Димаса напоила Вьюна. Марк придержал ее березовый побег, когда та наклонилась поставить перед мужскими ногами плошки, молодые листья ласково прошлись Марку по ладони. Димас что-то у Вьюны спросил, Марк даже пропустил, что именно, и она неожиданно ответила не только словами на букву «д», словно не только в теле, но и в разуме еще сохранила недавнее человеческое.

Тогда Марк снова попытался поговорить с ней, хотел понять, как она мыслит, они все, понимают ли, с какими людьми пытаются торговаться.

Вьюна стала объяснять то, что думала:

– Добра держатся, а от зла удалятся! За доброе дело жди похвалы смело!

Димас засмеялся, послушав ее: «В лесу кто-то сборник пословиц и поговорок потерял?»

– Дуракам закон не писан, – попытался Марк ответить Вьюне в том же стиле.

Она отчаянно замахала руками, продолжила, начав от волнения «декать»:

– Да добро добром длатят!

– Чаще длом, – возразил Марк.

Вьюна посмотрела в ответ беспомощно, в ее деревянных неморгающих глазах выступил сок, на лбу, выскочив, щелкнула трещина. Вьюна с гулким стоном улетела в лес, а к Марку и Димасу придвинулся скелет, щелкнув деревянными зубами.

– Достаточно! Довольно! – взмолился женский голос, это рыбаки дергали осиноворукую девушку за доски сарафана и смеялись.

Игру прекратило глухое столкновение человеческих лбов и чего-то деревянного.

Внезапно все лесовухи повернули голову в одну сторону. Вслед за ними стали оборачиваться и заложники. За деревьями послышались сиплые мужские голоса: они выкрикивали имена и просили отозваться.

– Наши! – подскочил Санёк. – Наши! Наши!

Лесовуха в сарафане шагнула к нему, глянула жестко: убежать не дам.

Тогда Санёк снова сел, но отчаянно заголосил:

– Сюда! Мы здесь!

Когда за тонкими елочками показались мужики в робах и «защитке», закричали и многие другие, на поляне возникла хоровая мольба о спасении.

Лесовухи почему-то не принуждали никого замолчать, просто наблюдали за тем, как вышедшие из леса мужики, продолжая звать Санька, Миху, Арика, Филю, обошли людную поляну по кругу, как слепо оглядели ее словно пустую.

– Они нас не видят, – понял Марк.

– Как забор невидимый стоит… – заметил Димас, но крикнул вслед ищущим еще несколько раз.

– И не слышат. Не дери горло.

Один парень подскочил, рванулся мимо стражницы в лес, но вскоре ударился о воздух, упал, обернулся и встретился глазами с лесовухой. От взгляда он снова обмяк, лицо его утратило всякое выражение.

– Давай! – Указала ему лесовуха пальцем-сучком на прежнее его место.

Парень сел, уставился под ноги, рука его принялась нежно гладить мох на стволе.

Мужики в лесу покричали, поискали и затихли. И вокруг них снова встал тихий безлюдный лес. Пленники заметно поникли.

А Марку вдруг померещился откуда-то снизу долгий, протяжный вздох, звук будто утягивал провалиться глубже, в черную пустоту между корнями пня. Марк встал, долго стоял и боялся сесть.

Когда стемнело, во мраке засияли экраны телефонов. Без связи из них можно было добыть только загруженное в галерею: бытовые фотографии, видео с близкими, кто-то сажал батарею, отвлекаясь простыми играми.

Вскоре многие начали мерзнуть.

– Можно мы хоть костер разведем? – спросил Илюха у скелетихи.

У той, казалось, аж расширились глаза от возмущения. Она, видимо, хотела отрицательно помотать головой, но переборщила с эмоциями: ее череп флюгером закрутился на позвоночном столбе.

Опустилась густая ночь. Послышался тихий мужской плач.

– Дети, – прокомментировала его лесовуха-близнецы.

Мужики мерзли и не могли заснуть. Влага от мха, от старого дерева сочилась сквозь одежду, обволакивала бедра ледяной сыростью. Марк обессиленно сел, и пень, сначала казавшийся мягким, теперь колол и давил тело, на нем чувствовался каждый узел, каждый бугорок на коре. Ногами вдруг стало страшно пошевелить: под слоем мха, травы, запрелых иголок мерещилось что-то живое – жуки или змеи?

Марку пришлось долго себя успокаивать, убеждать, что ничего страшного нет. «Я просто часть леса» – сработало для него убеждение.

Уснуть всем удалось, только преодолев мужскую гордость и предубеждения, сев рядом и прижавшись друг к другу, почти в обнимку. Сон утянул в черноту, пахнущую гнилью замшелых коряг, едкой смолой и сладкой ягодой, грибной прелью.

Засыпать, отдавшись лесу, было страшно, но все заснули.

Утро пришло холодное и мокрое. Дышалось холодно, но легко. Одежда сделалась влажной, трава, мох, дерево – все, чего касалась рука, отвечало холодной влагой. Марк посмотрел на мокрую руку, отер ею лицо. Подумал: хорошо, что есть вода, но плохо, что она повсюду.

Есть холодные ягоды и пить ледяную воду не хотелось. Многие отказывались, потому что их желудки – после жареного и домашнего – болели от природной пищи.

Время шло, мысли густели, словно смола. Внутренние ритмы приходили в единство с ритмами леса. Воздух, нагреваясь к полудню, казался густым, как бабушкин, настоящий деревенский кисель. Дышишь – а в легких оседает едкая паутина. Кожа покрылась липкой пленкой и пятнами. Глаза устали от всматривания в зеленую глубь. Над головой ветви сплелись в решетку, небо – лишь синеватые осколки между тяжелыми хвойными лапами.

Марк пристально наблюдал за лесовухами и в итоге заметил, что те помогают окружающему блюсти лесное расписание: одни танцуют по поляне и поют песню, чтобы вовремя закрылись цветы одуванчиков, другие уходят сопровождать на охоту лисиц.

До этого, во время полубессонной ночи, Марк узнал, что пение соловья начинается во втором часу, тогда же на опушке просыпается лесной жаворонок. Сверял, рассматривая циферблат на руке в лунном свете. Около трех часов ночи слышно иволгу и кукушку. Марк не сильно разбирался в птичьих голосах, но эти как-то узнал…

Вот теперь вдруг легко назвал: над поляной слышится зарянка с ее «тик-тик-тик-цир»! А вот и пеночка – «тень-тень-тень», – будто кто-то тихонько стучит по стеклу…

Внезапно поверх птичьих песен полился женский крик. Это был живой, настоящий голос.

Все, кто слышал его, приподнялись. «Тима! Тимоша», – звала женщина, словно искала в лесу кота. Пробралась же как-то по разбитой тяжелой техникой дороге, по ямам, где машины теряют колеса, через лежащие штабелями сосны, взрытый тракторными гусеницами ягель…

Этот Тимоха, узнав голос, бросился навстречу, но невидимая стена снова не выпустила его с поляны. Он называл женщину по имени, но она, стоя совсем рядом, не увидела и не услышала его.

Лесовуха дернула Тимоху за плечо от стены и вдруг показалась ему в образе точной такой же женщины, в той же рубашке и джинсах, с той же копной русых волос. «Я твоя жена!» – сказала и, засмеявшись, стала кружиться. Тимоха продолжил звать настоящую жену, стучать ладонями по невидимой преграде. Тогда танцующая лесовуха обернулась обнаженной. Когда и это не отвлекло Тимоху, в образе его жены она побежала к ближайшим мужским коленям, запрыгнула на них, впилась в чужие губы.

И Тимоха вдруг кинулся разнимать эти тела, вряд ли из ревности, просто чтобы сломать это страшное – или хотя бы часть происходящего страшного – от обиды.

Зовущая его настоящая женщина выругалась, сказала что-то вроде «Как мы без тебя выживем, скотина такая!», а потом пропала в лесу.

С другой стороны леса вернулась Вьюна, исчезнувшая вчера после разговора. Не глядя на пленников, подлетела к женщине-близнецам.

– Дубят! Додолжают! – сказала отчаянно. И у близнецов стиснулось четыре деревянных кулака.

Когда Вьюна подошла к своим пленникам, Марк спросил у нее:

– Как же нас найдут, если не видят и не слышат?

Тут же над поляной медленно и громко пролетел зеленый вертолет. Вьюна пообещала Марку, что с вертолета пленников было видно.

Но время шло и ничего не происходило, не сдвигалось с места. У пленников затекали ноги и спины, сдавали нервы. Несколько мужиков, не выдержав и словно забыв о невидимой преграде, бросались бежать с поляны, но лесовухи действовали уже жестче – оглушали таких дубинами по голове и оттаскивали отлежаться на мху.

– Да если бы мы знали, кто в лесу живет, мы бы не стали рубить, – каялись работяги.

Среди мужиков снова зашел разговор о происходящем, честнее, чем прежде.

– Вы бы не стали, других нашли, – отвечали работягам.

Выяснилось, что лес уничтожала фирма, получившая этот участок под добычу песка. Совсем скоро на этом месте планировался новый карьер. Мало ведь того, что несколько ближайших деревень и дачных поселков уже живут между огромными котлованами и называют родные места песчаными джунглями! Карьеры вырабатывают, а потом бросают, засыпают мусором. А людям что остается? Уходит из колодцев вода, истощаются озера и реки, заболачиваются земли.

– А могли и поджечь, – сказал кто-то. – Да, леса поджигают и быстро тушат, они не успевают серьезно обгореть от низового пожара – это когда огонь идет по земле ниткой, повреждает корни, но не ценную древесину. Потом экспертиза, тендер, аукцион, выкуп прав на вырубку леса по санитарным нормам. Так бизнесмены получают лес с минимальными затратами и сил, и денег. Вот так, а брат поехал в село, хотел выписать дрова. Но нет путевок на лес! В лесу живем, но ни дрына взять не можем, даже за деньги…

Время шло, и ничего не происходило.

Когда солнце начало клониться к вечеру, по округе снова полетели женские живые голоса. Лесовухи-стражницы встрепенулись, но вновь только наблюдали.

Первая же вышедшая из леса женщина увидела всех мужчин. Она поспешила через ветки, траву и кочки, стала указывать остальным своим: «Сюда!» За ней появились еще несколько десятков женщин.

Мужики, поняв, что их увидели, и заметив, что никого лесовухи не держат, побежали женщинам навстречу. Женская и мужская толпы столкнулись у невидимой преграды. И видели, и слышали друг друга, но пройти на чужую сторону не могли.

Да что это!? А мы за вами! Андрюшенька, Сашенька… Танечка! Анечка! Кто вас держит? За что? Как вы там? Надо уходить! Откуда у тебя шишка на лбу?

Марк забрался на пень, пропуская волны мужского течения. За ним некому было прийти. Он стоял и смотрел на то, как двигаются по преграде чужие руки, как пытаются друг друга поцеловать сквозь преграду чужие губы, как все мечутся, пытаясь найти своих, расковырять, разбить, протолкнуть невидимое нечто, разделяющее близких людей.

Когда гул голосов вышел на невозможную высоту, всех мужчин отбросило на поляну, а женщин оттеснили вдруг выросшие молодые елки. Вот стояла толпа женщин – а вот стоят пушистые темные ели, будто и не было никого.

Мужчины медленно вернулись на места. Вроде воодушевились: может, жены поднимут общественный шум, может, они достучатся до кого нужно, ведь женам не все равно?

У всех появилась надежда. У всех словно открылось второе дыхание: вот-вот что-то произойдет! И вода из плошек казалась теплее, и ягель вкусным, и ягоды слаще, на стволах и пнях сиделось удобнее. И словно бы вокруг леса появились живые звуки, почувствовались люди.

В ночь ушли с этим светлым предчувствием. Лес, как прежде, сонно застыл, но, когда большинство мужиков улеглись и заснули, затихли и движения, и голоса, оставшиеся лесовухи и люди услышали в глубине леса технический шум.

– Дотовятся дубить! – доложили, вернувшись на поляну, те, кого послали узнать. И лесовухи заметно разозлились: поднялся страшный ветер, зашумели деревья вокруг.

Проснулись все, кому удалось заснуть.

Больше пленникам не давали ни пить, ни есть, запрещали говорить.

– Дететь досюда, дететь досюда додальше, – шептала та, что с поганкой на носу.

Марк поежился. Холод внутри как накапливался, набирался по капельке. Словно Марк роднился с лесом, сливался с ним, смирялся с тем, что был и будет теперь в лесу всегда. «Хорошо быть деревянным, – подумалось, – тебе не будет холодно». А потом Марку стало так холодно, что даже немного тепло. «Нехорошо это, – подумал Марк, – вовсе не хорошо».

Под утро вернулись повторно отправленные наблюдатели.

– Додолжают дубить! – подтвердили худшие опасения.

С одной стороны леса встало военное оцепление, скорые и машины телевидения и зачем-то множество больших красных машин. А с другой стороны – продолжилась валка леса.

– Разве что-то горит? Кто чувствует? – зашептались на поляне.

– Ничего не горит… Не чувствуем.

Женщина-близнец резко вскрикнула, услышав о вырубке, дернулась, схватила за руку Димаса и потащила его, орущего, в лес: «Ды докажем дим!»

Страшно было представить, что лесовуха собирается показать лесорубам на примере Димаса. Пусть у нее не было с собой оружия, но в ней взошла такая ярость, что разорвать человека не составило бы ей труда. Они скрылись, и на поляну упала плотная тишина.

Тихо. Тихо-о-о-о…

И все-таки появился запах. Сладковато-горький, щекочущий.

Осколки неба между верхушками деревьев сначала побелели, затем пожелтели, потом поглотились серостью. На поляну зашло тепло, усилился запах костра – у пленников пошла слюна: ура, огонь, тепло!

Но в панике застучали ложки, закрутила головой скелетиха, лесовухи закричали:

– Дым! Дым!

Пленники повскакивали на ноги и увидели вдали верховой пожар, охватывающий полог леса. Хвоя, ветви, стволы – все полыхало, и пламя надвигалось все ближе.

Гулкий звук, напомнивший самолетный взлет, перешел в треск мятого металла, оглушающий хруст и скрежет, треск и хряск. Пленники и лесовухи заметались по задымленной поляне, побежали кто куда.

Воздух зазвенел, задрожал от жара, когда подошел огонь. Ветви, полные смолы, взрывались как порох, разбрасывая искры. Белки, зайцы, птицы – все, что могло двигаться, бежало прочь, ослепленное страхом. Окруженные и отрезанные огнем, метались между стволов, их крики были коротки и страшны.

Марка схватила за руку Вьюна, потянула за собой сквозь черные и красные клубы. Он видел, как жухнут ее зеленые стебли, как ломается на бегу вмиг засохший побег березы. Увидел языки пламени, охватившие столбцы-голбецы и кресты, пни и валежник.

А потом словно в небе взошло несколько солнц или явились ангелы, в которых никто не верил. Вспыхнуло и погасло каждое всё.

Долгое время Марк словно стоял на месте и смотрел на черный пахучий холст. Дышалось легко, и телу не было больно. Вся прежняя жизнь забылась, словно Марк искренне всех и за все простил.

Постепенно из хрупкой горелой черноты и белого света проявилась новая тишина. Густая, бархатистая, пропитанная смолой и прохладой. Все окружил чистый воздух – он возник хрустальным и звонким, будто каждую его каплю отфильтровали сквозь миллионы игольчатых лап.

Вокруг закачались тяжелые от хвои ветви, не от ветра, а будто от собственного неспешного дыхания. Под ногами мягко запружинил ковер из бурых и рыжеватых иголок. Где-то вдалеке, за стеной леса, проснулась первая птица – раздался короткий, звонкий щелчок, будто камешек упал в воду.

И Марк ясно понял: они вместе с лесом рождаются заново.