Денис ощутил остановку поезда еще перед зеркалом в мутных каплях, повозил казенным полотенцем по щекам, вернулся в плацкартный закуток, сунул мокрую щетку и тюбик пасты в «умывальный мешок», наклонился к стеклу. Имя города над вокзалом загораживала лестница, сновали торгаши с темными тушками рыб на железных вешалках, и все вокруг парило.

Мишка лежал личиком к стене, из-под простыни торчали острое плечико и снежно-белая лямка майки. Его ладошка легко постучала по пластику, от скуки.

Денис сел на край постели рядом с сыном, тронул горячую детскую голову, поднял край подушки, чтобы не дуло с холодного на горячее.

Зачем-то хотелось передвинуть по столу пакеты и стаканы с ложками, но удержался, не стал шуметь. Вдруг Мишка все-таки заснет? Весь прошлый день пути он вертелся по вагону как белка в колесе, только без колеса. Денис, если честно, устал от него. В итоге к вечеру не уследил, Мишка полез к чужой верхней полке, женщина на ней сделала вид, что переворачивается во сне, пнула Мишку, тот наревелся и только тогда дал себя уложить, но за ночь почти не спал.

В утренний вагон зашли несколько новых пассажиров, слышно было, как с шорохом и всхлипами от мороза они проталкиваются по узкому проходу. Местные шуршали в сумках, звонили родным, поймав связь, зевали.

Денис снова глянул на перрон: два крепких полицейских волокли к вагону мужика в черном спортивном костюме, держали под руки вихляющее тело, несли каждый по чужой сумке. Мужик то улыбался полицейским, запрокидывая голову, то повисал мешком.

«Хоть бы не к нам», – подумал Денис. И через пару минут наблюдал, как полицейские усаживают мужика напротив него, подпирают скрученным матрасом, как две черные сумки летят на третью полку. На крючке появилась белая защитная роба в целлофане, за паром и снегом перрона Денис прежде не заметил ее.

Шорох стоял страшный. Денис глянул в личико сына – к удивлению, тот заснул.

Полицейские вышли, и мужик хитро уставился на Дениса. Все его круглое лицо собралось в частые глубокие складки, как спина у шарпея, и ясно было, что это не от возраста: выглядел он молодо, лет на сорок.

Обживаясь на месте, он расстегнул черную куртку, поднял рукава. На руках открылись характерные ожоги: волдырей не было, но виднелось много красных участков, что-то между экземой и следами от раскаленной сковороды, пятна с четким контуром.

– Юрец, – потянулся мужик через стол.

Денис не хотел пожимать его большую обожженную руку, но казалось, не пожмешь ее и получишь в морду. Денис представился.

– Я тихонько, тщ-щ-щ, – заверил Юрец, увидел спящего Мишку, спросил: – Сын? Как зовут? Куда везешь?

Денис порадовался, что едет с сыном, так Юрец будет вести себя приличнее, такие обычно по-доброму относятся к детям, а без Мишки не ясно, о чем бы они с Денисом говорили, может, Юрец предъявил бы соседу за странную толстовку, розовую, с внешней кудрявой частью, стилизованной под цигейку, но Денис же надел ее в поезд – значит, ему не жалко, плевать на нее!

Юрец пошуршал в одной из сумок, вытащил две бутылки пива.

– Я буду немножко пить, ты не против?

Денис облегченно выдохнул: его угощать не собираются, а следом возмутился: пить в вагоне запрещено!

– Сам понимаешь, – сказал Юрец, – на поля еду.

Денис мог бы не спрашивать, но не сдержался:

– Борщевик сажаешь?

И Юрец, ничего не уловив в чужой интонации, подливая пиво тонкой струйкой в пластиковую раздвижную рюмку, стал рассказывать, как сейчас месяц будет собирать семена, потом повезет на посадку, он там уже был, но сейчас из короткого отпуска.

– Мы садим, а он сам расходится, махом. По сотне метров в год к площади прибавляет. Подходит к дорогам и оттуда все, полетел!

Борщевик вывели, чтобы вдоволь накормить скот, бросились засаживать все пустующие поля, сгоняли на посадку всех, до кого могли дотянуться. Весь негатив о борщевике вымарывался из новостей.

Денис помнил из подростковой юности про дачные войны. У его бабки на даче была соседка-чудачка, она приняла выросший у нее борщевик за сладкий ревень, откусила и обожгла рот, а потом, обозлившись на весь мир, закинула на соседские участки злополучные семена. Денис ясно помнил, как бабка пыталась вывести борщевик. Его копаешь, а он вырастает, льешь на него гербицид, а ему чихать! Когда бабка умерла, за участком некому стало следить и борщевик быстро его похоронил под собой. Участок из-за него продали за копейки.

А ярче всего помнилось, как больно борщевик жегся!

Юрец рассказал, что эфирное масло борщевика повышает чувствительность кожи к ультрафиолету и потому вызывает такие сильные, долго не заживающие ожоги, описывал четырехметровый стебель, белые цветы, лист, похожий на арбузный, но с краями острее, про сильный корень, уходящий на метр в глубину, и козырек, который варварски закрывает солнце прочим растениям.

– Ладно бы хороший корм, но от него, говорят, молоко горькое! – Денис не хотел вовлекаться в разговор, но уже чувствовал, что заводится.

– Да это все фейк! Где мы еще возьмем столько зеленой массы!

Юрец тоже увлеченно разошелся, стал громче, скрипучий голос стал звонче. Но Мишка не просыпался. Ротик его приоткрылся оттого, что глубже провалился в сон. Подумалось: совсем за ночь выбился из сил. Денис поискал на горячем лобике синяк, но вроде нет, еще ничего не взошло.

Юрцу стало жарко, он разделся до штанов, разулся, на левой ноге возле волосатых пальцев было криво набито: «А вас ебёт?»

Он продолжал, и Денис указал на очевидное:

– Ну ты же сам говоришь, что едкая штука, вон какие у тебя руки, а продолжаешь сажать.

– Это надо преодолеть, это путь такой, к общей сытости! Не платили бы такие деньжищи за просто так!

Большая рука с ожогами сделала отметающий или всепрощающий мах.

– Ну что там, не соображают, по-твоему? – кончились у Юрца аргументы.

– Так ты бы сам подумал…

– Я не могу думать, у меня семья. И разнарядка.

Денис хотел уйти от разговора, залезть на вторую полку, но оставлять спящего сына рядом с Юрцом побоялся, мерещилось в этом безрассудном мужике что-то пугающее – как можно не понимать очевидное, не уметь сводить дважды два?

Денис сел глубже, удобнее и при первой возможности притворился, что задремал. Вокруг остались только толчки бутылочного стекла в пластик стола, глухие глотки, шорохи. Пахло от противоположной стороны сложно: немного древесной горечи, странных пряностей, еще будто свежий укроп и горький миндаль… Хотя говорили, что борщевик имеет запах, похожий на керосиновый. Сам Денис его запаха не помнил.

Около обеда поезд пришел к новой станции, проводница пообещала стоянку в сорок минут. Все зашумели, словно разом только что задышали. С перрона послышался мерный стук и скрежет лопат по асфальту: где-то убирали снег.

Юрец пьяно поднялся, оделся и, похлопав себя по карманам, пошел «подышать». В вагоне вскоре стало тихо. Миша заворочался, стал махать краем простыни как белым флагом. Денис решил покормить его, пока они остались одни. Помидорку будет, огурчик будет, про лапшичку пока не знает, сок – ага.

Миша ел долго, откусывал от всего, откладывал, потом шел на второй, на третий круг. Денис ел сам и все подвигал сыну продукты поближе. Все равно они с Юрцом пересекутся за столиком, все равно однажды поговорят, Денису с Мишей предстояло ехать еще около суток, Мишу ведь не спрячешь до утра в сумку… Но чем позже, чем меньше, тем лучше.

Юрец вернулся в заснеженной куртке, пахнущей морозом и горьким дымом. Он улыбнулся жующему Мише и протянул стаканчик пломбира. На мороженом не было упаковки, вафля его оказалась помята, из нее торчал блеклый розовый шарик.

Тихое спасибо для незнакомого человека, и вот Мишка бросает надкусанный бутерброд, грызет мятую вафлю. Денис ощутил, что замерз в том положении, в котором сидел, и борется с желанием выбить из ручки сына дурацкое мороженое, словно оно полно не сливочного пломбира, а яда. Потом сказал себе: это просто мороженое, и не без труда оттаял.

Юрец рассказал Мише, что из-под вагонных ступеней вьются желтые сосульки, как ленты в сторону.

А Денису похвастал:

– Смотри какие! – Он купил себе два беляша. – В три пальца толщиной!

Денис хотел, чтобы Юрец предложил ему беляш, хотел демонстративно отказаться, но Юрец снова не поделился.

– Надо наесться, – словно оправдался он. – А то ходим голодными там. По голоду в полях лучше слышно и видно, ты прямо оголенный нерв. Вдруг кто тоже придумает, что вредим, придет помешать.

Денис решил больше не спорить, не тратить напрасно силы.

Он молча смотрел, как двигаются намасленные мужские губы, отворачивался к сыну, тот измазался розовой жижей и был очень доволен. Плотная вафля по краям размякла в тряпочку, к детским пальцам бежали талые капли. Бежали медленно – пока можно было не подтирать. Денис решил не тормозить процесс, чтобы мороженое скорее исчезло.

Глянул в окно, нашел приглушенное солнце, просвечивающее сквозь серые облака. Небо было такое: если отклонишься назад и выведешь солнце из вида, то кажется – пасмурно, а качнешься вперед – вот оно, солнце.

Юрец сходил в конец вагона, вернулся с чистыми лицом и руками. Денис вдруг понял: и сам очень хочет в туалет. И оставить Мишку боится. Но не тащить же сына с мороженым к туалетам. Попросил Мишу посидеть смирно, предупредил, что быстро вернется.

– Я присмотрю, – заверил Юрец.

То-то и страшно.

Почти все в вагоне обедали, перемешивали в лотках корейскую бурду, доставали из плоских пакетов тончайшие кружки колбасы, клали поверх заранее нарезанных на заводах квадратов хлеба. Все пахло неестественно, лучше бы как раньше – яйца, курица, пусть даже консервы.

Только встав в очередь в тамбуре, Денис увидел, что за правой стенкой его купе висит еще одна белая роба. Возле нее сидит молодой парень – даже издалека были видны красные свежие волдыри на его руках, наполненные жидкостью.

На последнем боковом месте дед в клетчатой рубашке, выпрямив гордо спину, читал с бумажки стихи: «Ничего настырней нету, борщевик спасет планету! Тундры, степи и тайгу отдадим борщевику!» Девушка с зелеными волосами и красной челкой снимала деда на телефон.

В туалете Денис закрылся и посмотрел под ноги. На сетчатом коврике померещились насекомые, Денис дернулся, переступил ногами. Насекомые не ползали – и тут же превратились в семена борщевика, семечки в половину десятикопеечной монеты. Их валялось штук семь. Денис поставил ноги так, чтобы не касаться семян, подумал: повезло же зайти именно в эту кабинку! Неужели и все карманы у этого набиты, не стирал вещи или стирал, да не выстирал?

Когда Денис вернулся, нашел Юрия и Мишу напротив друг друга за столиком. Мужская рука держала мальчишескую ладонью вверх и что-то на ней рисовала пальцем.

– Что делаете? – Денис постарался выдержать будничный тон. Сам увидел: Миша зажал ладошку, приблизил кулачок, а потом, раскрыв его, стал перебирать похожие на укропные семечки.

– До сотни тысяч семян у одного зреет! – продолжал рассказ Юрец.

Денис не знал, что делать – отбирать? Смотрел, снова замерев, на круглые светлые семена в детских пальчиках, жесткие, Миша пытался сломать. Потянул бы в рот – Денис кинулся. Миша показал папе ладонь. Семена напоминали срез яблока: желтый с черными точками или светлое стекло с темным отпечатком руки.

– Опасная штука, – сказал Юрец.

И Денис зло хмыкнул: а зачем даешь?

– У нас один пацаненок играл со стеблем, как с подзорной трубой, посмотрел так, – Юрец изобразил, – и все, ослеп.

– А восемьдесят процентов ожогов – и смерть, – сказал Денис.

– Если правильно умереть, переведут в статус предков! – посмеялся Юрец.

Миша как-то так скинул семена на стол, не побрезговав вдруг, а в процессе игры, и Денис приобнял его, потянул из-за стола.

– Пошли ручки от мороженого помоем.

Они всю поездку вытирали руки влажными салфетками, и Миша заоглядывался в поиске салфеток, но Денис повел его по коридору подальше, ему навязчиво думалось, что семена, побывавшие в руках сына, могут его чем-то заразить – и физически, и даже как-то поменять его мысли, ну, допустим, свести с ума.

Перед раковиной он обнял Мишу, стал сам мыть ему руки, иначе бы не успокоился, представлял бы, что тот плохо промыл. Наклонился, поцеловал Мишу в макушку и не отдалил губы, принюхался. Показалось, что детский запах стал прянее и сложнее, в него заплелось чужое.

Юрец, к счастью, засобирался спать. Сказал Денису:

– У меня дочь такая же, помладше мальца. – И улегся спиной к столу.

Денис осмотрел стол, протер его салфетками, прежде чем разложил для Миши раскраску и фломастеры. Фломастеры зачиркали по бумаге.

Стали слышны разговоры справа, за пластиковой стеной.

Мужской голос мягко, словно женщине, рассказывал:

– Пахнет борщевик, конечно, интересно. Понятное дело, что в парфюме он не пригоден. А представь, в борщевике этих фуранокумаринов больше, чем в масле бергамота!

Женщина издавала удивленные возгласы.

За окном лежало заснеженное поле, крутилась метель, обращая воздух в кисель, чем позднее, тем мутнее. В киселе виднелись черные палки мертвого борщевика.

Промелькнуло несколько берез, два косых дома, избушка с флагом и горящей вывеской «Озон», снова потянулось заснеженное поле.

Юрец спал. Денис позволил Мише после рисования полазать вверх-вниз по полкам, хотел вымотать его и, когда проснется Юрец, уложить сына спать. План провалился.

Юрец проснулся, как раз когда Миша совсем разыгрался, когда ему захотелось расширить масштаб игровой площадки.

Схватив раскраску, Миша побежал по проходу, и, только Денис хотел броситься за ним, вернуть, Юрец начал новый рассказ:

– Ты же понял, откуда это? – Он указал на несколько набитых перстней. – Я ж сидел.

И Денис решил пока не возвращать Мишу в купе, сдвинулся на край сиденья, чтобы не выпускать сына из виду.

– По юности. Шел с девчонкой, тут из машины выходят трое и тащат мою девчонку к себе. Ты понимаешь, да?

Денису только-только померещилось в рассказанном благородство, как Юрец тоже подвинулся, чтобы сидеть напротив Дениса, заглядывать в глаза, и добавил:

– Я сам еще ее не пробовал, понимаешь, а они тащат к себе.

Денис отвлекся от Миши, показывающего раскраску парню за ноутбуком, ответил Юрцу взглядом.

– И? – нехотя поддержал беседу.

– И что? Восемь ножевых я ему.

Денис моргнул, посмотрел на стол, в окно, почувствовал, как немеют скулы. Он всегда боялся через онемение.

– У нас всё так решали. Украл шапку – отрезали уши.

Подбежал Миша, сунул папе раскраску в руки, убежал. Денис медленно полистал страницы, остановился на случайной картинке, красная фломастерная линия выходила за контур улыбающегося самолетика. Юрец вытащил из кармана что-то в фантике, съел.

– А потом вышел, женился. Жена другая, не та. Хорошая жена. Дочка у меня теперь.

Денис посмотрел на Юрия, стало интересно, как именно тот это говорит. Но все эмоции прятались за складками, мимические мышцы не могли подвинуть его собачье лицо к нужному выражению, а возможно, оно не выражало совсем ничего.

– Я дочери на четыре года купил дом, на шесть лет – квартиру.

Миша с разбега бросился к груди Дениса, обнял крепко, принялся елозить лицом по ворсу толстовки. Денис прижал сына к себе.

– Все для дочи, понимаешь. – Юрец заговорил тише: – Язык китайский сейчас учит. Платья все у нее. Туфельки-муфельки, книжки все, вся сладкая дрянь. Но это ладно, пройдет. А знания, квартира, дом – все останется. Папка все обеспечил. Читает у меня все подряд. Душа ребенка – эстетка, дети не читают ерунды!

Мишка посмотрел сонно, опять попросил поесть. Юрец смотрел, как Денис его кормит, что-то разглядывал на детском лице, задумчиво тер лоб, двигая пальцами между складок.

Потом догадался:

– Будешь укладывать после еды? Ладно, укладывай, я пойду с соседями пообщаюсь.

И он ушел в правое купе. Неясно было, знает ли он того, второго с такой же робой, или пошел знакомиться.

Мишка попросил чай, долго мешал его, стуча ложкой по стеклу, мешал вяло, но на предложение лечь спать отнекивался и бодро качал головой.

За стенкой зазвучал громкий мужской разговор. Юрец снова увлекся и прибавил громкости, парень не отставал, слышалось не всё, но отдельные фразы – часто.

«Говорит, чё ты делаешь, пашешь как конь, инфарктнешь и все».

«Рука сгибается на девяносто градусов, комиссия сказала окей, сеялку держать можешь».

«А в радио такие передачи: то ли мертвые заговорили, то ли из газет повырезали».

«Он валенок такой, просто чепчик, ничё не понимает».

Мужской смех возникал резко и каждый раз пугал.

Денис объяснил Мише, что рано утром они уже приедут в город и хорошо бы поспать, уговорил его умыться, а затем просто пока полежать под одеялом.

За стенкой тон разговора поменялся, голоса начали спорить, женщина вмешивалась в разговор и просила говорить потише, потом замолчать, потом заткнуться.

Голоса продолжали набирать звук. Потом женщина сказала, что пойдет к начальнику поезда и соврет ему, что мужики в вагоне делают то, чего они не делали.

– Ты дура, нет? – возмутился Юрец на ее угрозу. – Вон моя роба висит!

Денис подвинул подушку Миши к стене, чтобы ее согнутый угол чуть глушил громкие звуки, но это было глупым, автоматическим действием.

Минута – и послышалась возня, следом драка. Стуки перемежались надрывными возгласами, резкими, рваными порциями выдавленного со звуком воздуха, без фраз и оскорблений. Было неясно, кто участвует и что делает, слышались и мужчины, и женщина.

Тела толкались, вот слышно – об стол, о полки, друг о друга, глухо прилетело в стенку. Денис не бросился разнимать и вмешиваться, только ниже склонился над Мишей, привалился плечом к стене – так, чтобы его ладони оберегали тело сына по бокам.

Лицо Миши сделалось расслабленным и безмятежным, будто разрастающийся шум выдавил Мишу из реальности в сон. Темнее сделались синие венки-корешки под тонкой кожицей на лбу, ресницы будто удлинились, потонули в тенях под веками. Чем страшнее бушевали за стенкой чужие звуки, тем глубже Миша прятался во сне.

Денису ничего не было нужно, кроме Мишиного спокойного сна. Он примостил подушку так, чтобы, сидя, утонуть в ней лбом, и тоже, будто ничего не слыша, заснул.

Выходили из поезда рано утром. Юрий спал, клокочуще храпя, но, если бы снова подал Денису руку, тот на прощание снова бы ее пожал.

Спустившись на перрон, Денис почувствовал волну ужаса: а вдруг в его подошве застряло сухое семечко, зацепилось, запряталось и теперь вот вывалилось на снег? Денис похрустел ботинками на месте, оглядывая свежезапорошенный синий перрон в желтом свете фонаря. Не рыть же теперь весь снег под ногами. Да он бы и порыл, но Мише было холодно и Миша тянул вперед.