Говорят, на женском роду написаны бесконечные траты на бестолковые покупки, но в паре Ани и Николая шопоголиком был мужчина.

Они познакомились в спортивном магазине. Уже неделю как, с начала марта, Аня ходила без шапки, снимала ее как можно раньше, чтобы не мять тонкие светлые волосы, тогда они хоть чуть-чуть, примерно до обеда, держали наведенный объем. Николай глянул Ане в глаза, не яркие, но все-таки голубые, а потом чуть выше – и Аня приосанилась, ей казалось, что блондинки нравятся всем мужчинам, и вот, ее главное достоинство заметили.

Николай тоже был без шапки и стрижку имел не самую простую, не отросший ежик, и Аня понадеялась: это значит, что где-то возле магазина у него припаркована машина. А еще он выглядел безопасно, был в Аниной градации такой типаж.

Пара взглядов, пара улыбок, слово за слово, тогда Николай выбирал перчатки, но купил кроме них зимнюю шапку, флиску, спортивную питьевую бутылку и кемпинговое кресло – «на всякий случай».

На кассе он вытащил внушительный брикет дисконтных карт и протянул нужную. Аня тут же расстроилась: прежде она видела такое количество карт только у подруги-модницы, подумала, что и у Николая, видимо, тоже есть подруга, но тот неожиданно пригласил Аню на бокал вина, а потом взял телефон.

Аня оканчивала педагогический вуз и уже была настроена начать новую, взрослую жизнь, а потому легко прыгнула в романтические отношения с ухоженным мужчиной при деньгах. В этом не было никакого расчета, состоятельность Николая просто ощущалась чем-то надежным.

Аня выросла в простой семье, у родителей-бюджетников, для которых покупка акций в приложении считалась махинацией, а люди, получающие больше пятидесяти тысяч, – «большими шишками» или «ворьем». Потому для нее Николай, средненький риелтор в большом агентстве, получающий чуть больше ста тысяч в месяц, казался богачом. Аня рассуждала, что если сейчас все так, то в будущем будет еще прибыльнее: он наработает базу, наработает опыт, а если уж появятся жена и дети, те, ради кого захочется еще подрасти…

Николай красиво ухаживал, не скупился ни на цветы, ни на подарки. Ни на Аню, ни на себя.

Аня не сразу заподозрила в его покупках что-то кроме искренних чувств, щедрости, довольства жизнью. Уловить дуновение чего-то нездорового в этом было не так легко.

Но вот на одно из свиданий в Центральном парке Николай пришел с букетом роз и надутым, как пузырь, объемным пакетом. «Мишка!» – представилась Ане мягкая игрушка, ей казалось, что взрослый кавалер по древней мужской традиции обязательно должен однажды ей, юной студентке, подарить плюшевого бесполезного медведя.

– Вязаный шарф! – объяснил Николай, приподняв пакет. – Встретил по пути распродажу, дай, думаю, возьму.

Действительно, в пакете виднелся серый шарф крупной вязки, с петлями в три Аниных пальца. Совершенно очевидно было, что Николай никогда позже не наденет такой молодежный шарф поверх своего довольно строгого вида. И вообще, впереди были весна и лето, какой шарф? Тогда у Ани внутри екнуло в первый раз.

Она долгое время не считала себя вправе делать Николаю замечания, указывать на то, как ему стоит тратить его деньги. Она наблюдала его странные спонтанные покупки во время их прогулок и молчала, медленно двигалась внутри себя от убеждения «у богатеев свои причуды» до решительного настроя все обсудить.

Разрешила себе подать голос только через две недели, когда в конце марта переехала из общаги в квартиру Николая у метро «Площадь Маркса». Это была простая двушка в кирпичной пятиэтажке, но близость к метро прибавляла ей статуса. Николай пафосно назвал Аню хозяйкой в своем доме и дал свободу распоряжаться всем.

Впервые взявшись за уборку в чужой квартире, Аня прошлась по шкафам, увидела, что все они плотно забиты новой одеждой. В одном из шкафов вся штанга была завешана новыми рубашками. Больше сотни разноцветных рубашек висели на вешалках по две-три, почти на всех виднелись неснятые ценники, оставалась пленка. Под рубашками стояли пакеты с невскрытыми носками, перчатками, шапками. На верхней полке тоже лежали не распакованные со дня покупки вещи: снова рубашки, свитера, галстуки.

Второй шкаф ломился от пиджаков и брюк. Третий был заполнен верхними вещами: пальто, куртками, пуховиками и лыжными костюмами.

Нижние ящики открывались с трудом из-за коробок с обувью, в них лежали десятки совершенно новых пар!

Из всех вещей Аня видела на Николае за несколько недель меньше трети, он ходил в одном и том же: на работу в рубашке с брюками, в выходные – с джинсами.

Когда Аня робко спросила у Николая про вещи, он, к ее удивлению, даже не спорил, не отпирался, признал: да, у него зависимость от покупок и надо как-то со всем этим завязывать. Особенно Ане польстило, что Николай обещал отказаться от зависимости ради нее, сказал, что теперь им двоим нужно строить новую общую жизнь, а не тратиться на ерунду.

Николай прямо слово дал: «Больше никаких спонтанных покупок, никаких лишних вещей, все будем обсуждать». Мол, теперь у них с Аней серьезные отношения, а в будущем – семья!

Аня испытала новую волну влюбленности и веры: надо же, семья!

А к концу апреля с удивлением поняла, что у нее задержка: утрами подташнивало, хотелось поплакать почти от всего. Осознав, что, возможно, беременна, Аня испытала горячее удовлетворение: вот же оно, все идет по счастливой традиционной схеме, все складывается наилучшим образом!

Вот как важно, думала Аня, поверить в своего мужчину, поговорить с ним, а не бежать от него при первой же сложности. Беременность Аня посчитала наградой за свое терпение, за то, какая она принимающая и добрая.

Она запомнила то волнующее ощущение весеннего утра, с которым шла до женской консультации. Думала: какая наполняющая весна нынче! Какое радостное пение птиц! Их звучание перебивает все – людей, машины, даже инструменты, льющие музыку из окон училища, ради прослушивания которой Аня всегда прежде чуть сбавляла шаг.

Все, что могло отражать солнце, этим утром блестело. Панельки стояли белые, как только что крашеный забор. Все прочее мерещилось спешно сделанной картиной, с грубой проработкой объема и форм, с торчащим под всеми предметами синим подмалевком (это, наверное, было всеобъемлющее отражение синего неба в стекле). Аня смотрела на раскисшую дорожку, на лужи, но видела в них только блестящие следы всех прошлых прохожих. Она чувствовала себя наполненной светом, набухшей почкой. Да, она распустится позже всех, только зимой, но то будет ее личная весна.

Сдав анализы, Аня долго с недоумением смотрела на показатели железа и пластика, на прочие циферки, которыми организм кричал о наличии в Ане инородного предмета.

Когда она пришла на УЗИ, добродушный дедушка в халате, похожий на книжного Айболита, сообщил, что у нее внутри зарождается лучковая пила. Широко улыбнулся и как дурочке объяснил, водя по экрану пальцем: «Вот эта штучка вырастет до лучка, а вот эта черточка – до пильного полотна, миллиметров четыреста писят. Полезная вещь!»

Никаких лишних вещей в Аниной жизни быть не должно было… Кто там обещал «больше никаких лишних вещей»? Аня молчала, пытаясь вытолкнуть с каждым вдохом жар, поднявшийся от страха, обиды и гнева.

– Мужик в паре главный, мужчине виднее, что нужно, – покивал доктор, спросил утвердительно: – Будете сохранять?

И Аня воскликнула:

– Это пила!

– И что? Раз уж дотянули до формирования зубчиков, надо рожать.

Аня с ужасом вспомнила, как в магазинном рекламном ролике из-под зубчиков пилы льется дождь опилок, задержала дыхание, представив, что пила внутри нее проходится по органам как по бревнам до кровавого дождя, стала тянуть воздух медленно и мало.

– Я хочу убрать это немедленно! – твердо сказала она.

Врач предложил Ане взять для решения «несколько дней тишины», а лучше неделю и только уж после идти за справкой о прерывании к психологу. Аня сказала, что пойдет сейчас же.

Накинув куртку, она осторожно посеменила в соседний корпус. Все думала: как же так? Почему от их с Николаем любви в Ане появилось что-то мертвое, не дитя?

Вдруг встала посреди больничного двора: и окружающая весна впервые напугала ее, казалось, что раскисшая до кофейного скраба земля в любой момент может уехать из-под ног. Разойдутся льдинами бетонные плиты дорожки, в коричневой жиже потонут антивандальные лавочки, а следом и Аня закрутится, падая в метро-ад, и по пути лучковая пила успеет ее немножечко изнутри попилить.

Аня действовала как на экзаменах: дала себе минутку на страх, испугалась со всей силы, подождала, пока жар пройдет от макушки до пальцев ног, а затем отдышалась и пошла вперед.

Между пациентом и психологом в кабинете стоял длинный стол. Правую сторону стола занимали миниатюрные иконы, левую – маленькие макеты эмбрионов. Между ними Аню рассматривал тощий сказочный старик.

Он рассказал Ане, как важно женщине рожать нужные мужчине предметы, объяснил, что женщина – сосуд, в этом ее высокая миссия. После того как Аня настойчиво оборвала психолога и поторопила, он молча подсунул ей анкету. В конце анкеты было написано, что «прерывание развития предмета быта часто охлаждает семейные отношения». Аня нервно хмыкнула и тут же испугалась, что сделала это резкое движение животом, спешно дозаполнила анкету.

Справка была получена.

Аня вернулась к врачу, еще немного поругалась там, напоминая, что пила вообще-то опасный предмет, в итоге ее оставили на изъятие.

Когда зашла в операционную, дородная медсестра сразу спросила Аню, в курсе ли происходящего ее муж, хотя по закону его разрешения не требовалось. «Мужа нет», – ответила Аня, ну а что, Николай ей не муж.

В акушерском кресле она получила еще один вопрос: «Почему рожать не хочешь?» Наркоз уже был введен, Аня промолчала, и переспрашивать ее, к счастью, не стали.

Когда отходила от наркоза, бредила видами торчащей между ног пилы, не какой-то лучковой, лучковую она никогда не видела, обычной, как из мультиков и советских кино, мерещились режущая боль, уколы зубов, словно грызущих кожу.

Потом страшные фантазии сменились на рассуждения: как же все это произошло? Николай оплатил пилу на кассе, и она испарилась, прыгнула сквозь пространство в тайное место?

Аня ехала к Николаю, мучаясь от тошноты.

Во дворе его дома звонко и весело играли чужие дети. Аня медленно вылезла из такси и замерла на детской площадке взглядом. Пока Николай тратится налево-направо, детей их паре не потянуть. И видимо – не родить.

Аня почувствовала, что теперь она – почка назревшего гнева, нет, фурункул, который вот-вот яростно брызнет в чужое лицо.

Она завела с Николаем серьезный разговор, постаралась говорить из позиции «я», считала, что так собеседник понимает лучше.

– У меня внутри зрела маленькая пила. Представляешь, что было бы?

– Вот именно, совсем маленькая, – Николай отвечал ласково, словно чувствуя вину, но не раскаиваясь. – Совсем дешевая, дешевле пятисот рублей.

– Мы же договаривались лишнего не покупать!

– Мы договаривались об одежде!

– Мне так было больно и плохо!

Аня боялась повышенным тоном напугать Николая, не хотела ругаться, но тут же вскипала – он же ее обманул, сорвался! Они долго говорили. И Ане вновь помогли успокоиться не мужские обещания, а вера в собственный характер. Потерпит. Воспитает. Достучится.

Прошли недели, прежде чем произошедшее немного забылось. Хорошо отвлекли экзамены, защита диплома, поиск работы. Только пару раз за это время Ане снились кошмары, в которых она видела себя черной подводной ведьмой, получеловеком-полуосьминогом с фиолетовыми присосками на щупальцах. Черная нижняя часть тела в этом сне Ане словно не принадлежала, пугала, Аня после такого сна выходила перед работой на полчаса раньше и медленно шла через парк.

Потом началось лето, снова поверилось в лучшее. Аня думала о том, что, если забеременеет в этом месяце, будет зреть как лесная земляника – от белого маленького цветка через бугристый шарик до красной душистой ягоды.

В конце июня Аню снова стало тошнить по утрам, теперь совсем иначе, сильнее, вечерами она чувствовала горький вкус слюны и едкий запах выдохов. Николаю ничего не сказала. Чтобы скрыть тошноту, Аня постоянно рассасывала леденцы. Трогала живот и натыкалась на какие-то палки, думала: мерещится. Сдав анализы, узнала: рвота появилась в ответ на мебельный лак.

Доктор на приеме не хотел отправлять Аню на УЗИ, сказал, что по анализам ничего еще не понятно, может, камушки в желчном шалят, надо подождать пару недель.

Аня вопреки характеру устроила скандал:

– По анализам все видно! Отправляйте!

Так всех взбаламутила, что смотреть ее на УЗИ села сама заведующая отделением, старая казашка в блондинистом парике. Она начала с расспросов о прошлых беременностях, продолжила похвалой: какая Аня продуктивная, везет ей на полезные вещи!

– А в этот раз, посмотрите… – Повернула экран.

От предмета в Анином животе расходилось пять черных лучей, как от морского ежа.

– Это стул! – обрадовалась заведующая. – Спинка, четыре ножки…

И Аня отстраненно удивилась – стул? Зачем Николаю только один такой стул, сидеть как на троне во главе стола? Или позже заставит Аню вынашивать весь комплект? Аня стала высчитывать, когда Николай мог успеть в магазин, да мало ли, может, просто открыл сайт, ему это две минуты… Да не влезет в Анин живот целый стул, сумасшествие!

Заведующая схватила с подставки телефон, нашла что-то в интернете, показала Ане картинку:

– Вот таким будет! Выполнен, вероятно, из массива бука, цвет вишня, Италия. Тысяч сорок за штуку! Уже четыре сантиметра размер!

Аня безучастно перевела взгляд на потолок.

Заведующая продолжала:

– Имеет мягкое сиденье и деревянную спинку.

Она снова взялась за датчик УЗИ.

– Посмотрите, на ткани сиденья уже видны цветочки!

Аня посмотрела, никаких цветочков среди черно-серых полос изображения не увидела, сказала:

– Это муж купил. А мне он не нужен.

Ни стул, ни будущий муж.

– Учтите, сейчас деньги за стул уже никто не вернет!

Ощутилось вдруг, какая нестерпимая в кабинете духота. Аня чуть не засмеялась: какой абсурд, внутри меня стул! Вспомнилась древняя реклама капсул для кишечника, там мужской голос говорил: «Это нормальный стул, это мягкий стул, а это жидкий стул, мы не будем его показывать».

Аня все-таки расхохоталась, но заведующая поняла это по-своему:

– Ну не нужен стул, перепродашь, выручишь в десять раз больше, знаешь, какой спрос на рожденные стулья? Не хочешь продавать сама, откажись в родзале. Не бойся, на естественные роды тебя никто не пустит, вытащим так…

Аня поняла: объяснять что-то бесполезно, просто решила молча дождаться распечатки результатов.

Заведующая словно специально делала все медленно, а параллельно увещевала и угрожала:

– Не вычищай, на чем сидеть будете? Потом пожалеешь!

Аня молча забрала бумажки и ушла.

Перед дверью психолога пришлось отстоять очередь. Аня подошла к ближайшему окну. Оно было закрыто, но белый свет из него вдохнулся как освежающий воздух. Аня обняла саму себя, поняла, что даже посреди жары мерзнет, нашла взглядом кофейный автомат.

Обожгла горячим кофе горло, отвлекаясь от гнева и страха, завела разговор с незнакомой молодой девушкой.

Той психолог сказал, что внутри нее живет чудо и что ей после изъятия не светит рай. Обвинил девушку в том, что та глупая грешница и будет гореть в аду за уничтожение маленьких нерожденных лыжных ботинок, которые будут мучиться, разрываясь в космосе на кусочки.

Аня засомневалась, что так жжет язык: горячий кофе или слова, которые хотелось бы сказать этому психологу. Как долго теперь бедной девушке будет сниться этот ужас?

– Можно, конечно, без операций, нужно просто порвать с первопричиной, уйти от мужа, – тихо сказала девушка и добавила со всхлипом: – Но я люблю мужа.

Аня тоже Николая любила, только неясно – когда-то или все еще.

Психолог за столом с иконами и эмбрионами Аню тоже принялся пугать. Он сказал, что после очередного изъятия она станет бесплодной, что ее бросит мужчина и что в таком возрасте, как у нее, уже пора рожать и рожать, «добра наживать».

Аня сжала незаметно кулаки под столом и устало осадила психолога, напомнила о справке. Однако стул не был опасным, как пила, его извлекать срочно не разрешили. Ане пришлось выждать «дни тишины» – еще неделю подумать.

Николай вел себя привычно. Аня смотрела на него выжидательно, зная, что он купил этот долбаный стул, надеялась на признание и раскаяние, но ожидание в итоге перешло в разочарование.

На работе Аню тоже уговаривали сохранить предметную беременность, обещали дать отпуск, восклицали, как хорошо, что можно родить в дом что-то полезное, и как плохо, что нельзя таким способом родить пачку денег.

Не передумав и через неделю, Аня вернулась к психологу, затем со справкой пошла к доктору.

Добрый доктор спросил: «И что, вы второй раз делать собираетесь?» Аня ответила: «Ну люди и по десять делают, что мне теперь». – «Это плохо для здоровья».

Медсестра в операционной, видимо, узнала Аню, спросила с усмешкой: «Понравилось у нас, раз второй раз пришла?» – и все, кто был в кабинете, холодно засмеялись. Потом медсестра перешла к делу, спросила уже без улыбки интонацией полицейского: «Ела?»

Аня немного попила утром, есть ей перед наркозом запретили, она так и сказала честно: «Не ела, выпила немного воды». И медсестра вдруг закричала так, что Аня вздрогнула:

– Почему вы все такие тупые? Сказано же – ничего нельзя! А если после наркоза заблюешь все? Мне, сука, за тобой убирать? А если захлебнешься?

Аня почувствовала: тонет в чужом горячем гневе и собственном звенящем страхе.

– Как хочешь, – махнула медсестра, – и что там после наркоза с тобой будет, меня не…

Аня почувствовала, что медсестра растет над ней как гора, распухает, а сама Аня сжимается от чувства вины: она никчемная, позорная женщина, она, видимо, заслуживает такого обращения.

В этот раз все проходит хуже, потом будет еще хуже, а вдруг потом вообще все это изымать запретят, внутри Ани вырастет какой-нибудь квадроцикл и убьет ее… Наркоз, наконец-то наркоз.

После операции Аню положили на холодную коричневую клеенку, она не понимала, кто она, где, долго не могла отойти от ужасного сна. Как только смогла встать, в полусознании побежала к подруге в общагу.

Николай долго извинялся по телефону, обещал, что отдаст Ане все карты, будет ездить только домой и на работу, а по магазинам только с Аней или только она без него.

Аня выслушала извинения, и ей даже показалось, что Николай все произошедшее с ней прочувствовал, что в нем что-то изменилось. Она не сразу, но простила его. Ей, слабой, напуганной, обруганной, нужно было сильное плечо, и это, конечно же, приблизило ее прощение.

Через неделю Аня снова вернулась к Николаю.

Он действительно вел себя иначе, он теперь озвучивал все мысли и желания. Иногда у Ани получалось отговорить его от покупки рубашки, дрели, набора стаканов. Если Аня видела, что уговоры сыпятся, ударяясь о стену, она позволяла купить вещь, просто соглашалась: «Да, ты прав, можно взять». Николай покупал вещь и – слава всему волшебному – просто привозил домой, Аня оставалась пустой.

Аня даже научилась различать разные векторы николаевских манипуляций.

«Вот пригласишь подруг, они потом будут говорить, какой у нас маленький телик», – говорил Николай между делом в магазине бытовой техники, приходилось идти с ним туда, когда он звал «просто посмотреть».

«Тебе после всего, работы и этого самого, надо хорошо отдохнуть», – включал он якобы заботу о любимой девушке и выбирал парный поход в спа-салон по акции.

«Вот потеплеет, поедем к твоим, надо будет на даче помочь. Может, походим в спортзал или купим тренажер, есть скидки», – так звучала забота не только об Ане, но уже о ее родителях.

И все же – Аня поймала себя на том, что после второго изъятия боится вместе с Николаем проходить мимо магазинов, сжимается, когда он смотрит каталоги или на экране его телефона всплывает реклама.

Аня замечала сумасшедший рост цен и винила себя иногда: может, стоило родить предметы? Всё не покупать. Пила была маленькой, стул дорогим. Но стоило представить, как новорожденный стул, липкий от ее же крови, кладут Ане на грудь, вина отступала.

А еще Аня стала бояться близости. Долго вовсе отказывалась, потом стала соглашаться, но только с презервативом, объясняла защитой от послеоперационного риска инфекций, а на самом деле теперь уже боялась любой беременности.

Сначала нужно было последить за Николаем, если что – настроить лечиться. Нет, сначала нужно было самой определиться: нужны ли Ане эти отношения, роль понимающей и всетерпящей.

Росло напряжение изнутри, росло снаружи: Ане в тот период казалось, что все люди сделались и мрачнее, и резче. Все той осенью вокруг стали какие-то напружиненные. Было страшно ходить вечерами. А Николай как раз все ездил с клиентами допоздна на просмотры.

Аня часто вспоминала свой первый весенний поход к врачу, скользкую землю и ощущение скользкого страха. Словно тогда действительно разошлись бетонные плиты и Аня с тех самых пор падает куда-то вниз, вместе с лавочками и урнами, и дурацкая маленькая пила все-таки что-то ей внутри подпилила, просто надломилось оно только теперь.

Все дорожало. Но ярче всего той осенью запомнились невозможные цены на яйца. Все говорили разное: птичий грипп, падающий рубль, дефицит кормов и медикаментов, но люди не разбирались – сметали с магазинных полок скрипучие упаковки и за сто, и за двести рублей. Ценники менялись каждый день.

Народ смекнул: что-то не то – и принялся скупать в огромных количествах и сахар, и соль, и, конечно же, гречку. Супермаркеты ввели ограничения на продажу круп, растительного масла и сахара в одни руки. Новостные выпуски показывали, как люди дерутся за пачки и упаковки.

Ане казалось, что все это где-то далеко, не у них, на окраинах, но однажды вечером зашла в магазин и увидела пустую полку над яичными ценниками. Майонез стоял, мягкий сыр стоял, а между ними лежала непривычная пустота.

Именно в этот момент Аня почувствовала приступ гнева, а затем холодного ужаса: вдруг сейчас нападут, обвинят, что забрала последнее, хотя Ане ничего не досталось, и тут же – острый спазм в животе. Аня согнулась, погладила живот, осторожно втягивая воздух, отдышавшись, пошла к выходу и больше не оглядывалась на полки.

А вскоре – знакомые симптомы. Аня уже нафантазировала внутри живота килограммовую пачку гречки, нервно посмеялась: гречку точно надо рожать, припрятать на черный день. Если Николай тайно от нее где-то по скидке прикупил яиц или сахару, то Аня его, так и быть, в этот раз простит.

Но анализы показали стеклопластик, сталь и различные сплавы.

Николай горячо клялся, мол, ничего не брал – некогда. Аня посчитала справедливым взять его карточку для оплаты услуг в частной клинике, в бюджетную решила больше ни ногой.

Пока ехала, злилась – все, это последняя капля, надо что-то делать, надо рвать. Наверное, думала Аня, Николаю кажется, что с большими деньгами все просто, все обратимо – купил, убрал, купил, вырезал. Но между его простыми банковскими операциями Аня проходила операцию настоящую, мучилась и страдала.

УЗИ в клинике делала милая молодая девушка в розовом халатике. С приятной улыбкой, ласково и спокойно она объяснила Ане, где у пятна на экране аппарата виднеется ствол, рукоятка или пока еще короткий приклад, а где уже явно «торчит спусковой крючочек».

– Нужно будет получить на него разрешение, – проворковала девушка. – Я напишу вам адрес и телефон. И теперь обязательно нужно встать на учет.

Аня смотрела в экран. Ужас, разошедшийся внутри Ани холодной волной, видимо, отразился на ее лице.

– Вы не переживайте, вдруг окажется простой зажигалкой. – Девушка улыбнулась шире и, сложив пальцы, изобразила выстрел из указательного. – Чик-чик!

Мне нужно сейчас же убрать это…

А убрать нельзя.

Что значит «нельзя»?

Новый закон, вы что, пока наладят импортозамещение, все предметы предписано сохранять…

Сколько нужно денег?

Нисколько, нельзя, простите-поймите.

Аня вышла в мокрый октябрь, остановилась на крыльце и ясно поняла – в своем падении достигла дна, вот оно, бетонное, под подошвами осенних грязных ботинок.

Противоестественные материнские чувства заставляли прислушиваться к шевелениям внутри. Да, Аня чувствовала его каждый миг – холодный, тяжелый ком в глубине, металл, вросший в плоть, и даже допустила личное его порождение. Чувствовала и каждую секунду в ужасе ждала выстрела в пустоту ее живота. Если это часть нее, придумано ею, то кто она? Как Аня изменится, пока носит в себе вот это?

Она позволила себе поплакать, но между делом, на бегу. До позднего прихода Николая у нее было много времени, но она собиралась бежать не только от него.

Все ее личные вещи в его квартире показались совсем не нужными, мишурой, ерундой, Аня взяла только документы, мамину цепочку со столика, натянула под пальто даже не любимый – просто самый теплый свитер.

Выбежала из квартиры, из подъезда, выбежала из автобуса, который, показалось, слишком медленно едет – у него даже не текли горизонтально капли дождя по стеклу, просто дрожали божьими коровками, боже!

Аня бежала просто потому, что не могла идти и стоять. Люди вокруг были чужие, какие-то совсем другие, устроенные совсем по-другому, Аня никогда не купила бы вот такую лиловую куртку или такой вот светлый платок, как можно вообще купить такую сумку, зачем это все покупать, откуда все это берется…

Аня бежала, не зная, когда и где пропадет странная магия предметной беременности. Наверное, когда Аня почувствует себя в безопасности и покое, в покое и безопасности, но когда, когда, во сколько, когда и где?