«Внимание, дежурный! У нас проникновение с геронтозоны! Внимание! Прием!»

«Прием. Дежурный слушает. Сколько пенсионеров покинуло Тихий Край? Прием».

«Один человек. Женщина. Движется на юго-восток вдоль спальных районов».

«Каков ее возраст?»

«У нас помехи, дежурный. Повторите».

«Каковы ее возраст и рост?»

«Ей за восемьдесят, она десять метров. Городскому имуществу может быть нанесен серьезный ущерб. Прием».

«Вас понял».

Анеля шла вдоль улицы Зеленой. Ее круглое морщинистое лицо, обрамленное синим платком, отражалось в окнах четвертого этажа: шаг – в первом окне, еще шаг – в следующем… Люди за окнами в ужасе задергивали шторы и отбегали вглубь комнат.

О плечи Анели, прикрытые фланелевым пиджаком, с треском ломались тополиные ветки. Ее огромные черные калоши размером с ванну болтались на ступнях; по их натертым подсолнечным маслом бокам перекатывались блики утреннего солнца. Шла Анеля очень осторожно: внимательно глядя под ноги, иногда отодвигая с пути зазевавшихся прохожих огромной ладонью.

– Посторонись, милый, а то зашибу, – шептала она по-доброму.

В ее руках не было ни клюки, ни палки, но люди при виде нее в ужасе разбегались. Люди, чьи бабушки и матери старше пятидесяти восьми, а отцы и деды старше шестидесяти трех выглядели так же, как Анеля.

Больше других пугался тот, кто еще не знал, что его ждет за возрастным рубежом. Дети заливались слезами, кричали, указывали на Анелю пальцами, а родители не могли им ничего объяснить.

Те, кто знал, что за пенсионной чертой их ждут резкий скачок в росте и забвение в Тихом Крае, боялись Анелю как наглядное воплощение пугающего будущего. Вот такой они станут огромной проблемой, немощной и медлительной.

Мир вокруг вспоминался Анеле смутно: вот здесь, на углу, кажется, была булочная, а вот тут – магазин трикотажа… За почти тридцать лет отселения многое выветрилось из памяти, да и памяти в Анелины восемьдесят пять уже почти никакой не осталось. Замедлив шаг у стеклянной витрины автосалона, Анеля простодушно воскликнула: «Ишь чего понаделали!»

Дорогу преодолевала вброд; цвет сигналов светофора был не виден из-под пластмассовых колпаков, а потому Анеля медленно двинулась сквозь поток, понадеявшись на авось. Громкий клаксон джипа ее так напугал, что она отшатнулась и устояла лишь благодаря «рогам» троллейбуса, попавшимся под руку.

Когда она преодолевала лестницу набережной – через пять ступенек, держась вместо поручней за мраморные шары на колоннах, – над ее головой повис военный вертолет. Из его блестящего брюха опустились толстые тросы и, словно живые, подхватили Анелю под руки.

Когда вертолет поднял ее над землей, она издала отчаянный крик:

– Куда? Стой!

Отчаянно замахав руками, она попыталась освободиться.

– Домо-о-ой! – завыла Анеля с таким отчаянием, таким желанием в голосе, что у пилота в вертолете над ней кольнуло в груди.

Он на миг вспомнил мать, которую не видел уже много лет, представил, как та скучает по дому – по нему и сестре, по утреннему колокольному звону в церкви по соседству. А внуков его мать и вовсе не видела: ее отселили, когда сыну было всего семнадцать. В свои шестьдесят три он уже не встретит ее в Тихом Крае.

«Показывайте, где ваш дом!» – раздалось на всю улицу.

Анеля, перестав трепыхаться, подняла руку и указала влево, к домам на берегу.

В рации наперебой звучали голоса: они ругались, кричали и грозили, но вертолет плавно летел вдоль реки, а вместе с ним по земле летела огромная тень человека на тросах.

Газон, беседки на пляже, одноэтажный ресторанчик на берегу, левее, еще левее, через протоку. В лазурной воде протоки Анеля потеряла левую калошу, но даже не заметила этого.

На лужайке крайнего дома Речной улицы резво бегала пара малышей, Анелиных правнуков лет пяти и восьми. Увидев вертолет, они остановили игру, глаза их расширялись по мере его приближения.

Когда огромные ступни коснулись газона, из дома вышли еще четверо – пара лет тридцати и пара «за пятьдесят», которым тоже недолго оставалось до Тихого Края. Седая дочь узнала Анелю. Им всем придется поговорить.

Пилот вертолета уже мысленно подбирал себе новую работу. И думал, почему же все так устроено? Да, человек в конце долгой жизни занимает собою все больше пространства, его становится много, но большое тело вмещает больше любви и огромные руки лучше подходят для широких объятий – семья ведь все больше.

На душе у пилота было и светло, и печально. Радовал вид детей, залезающих на большую ладонь старушки, и щемила тоска: хотелось влезть туда вместе с ними.