В чем я не признался Грейс, так это в болезни матери. Она утверждает, что я хороший человек и ни в чем не виноват. Повторила бы она свои слова, если бы узнала, что я до сих пор не решил, помогать ли женщине, которая, по словам отца, боролась с ним, чтобы дать мне жизнь?
Ко всему прочему, я не хочу никаких оправданий. Нет оправдания тому, что я уехал, чтобы наслаждаться праздниками с чужой семьей, которая никогда не станет моей. В глубине души я завидую им, их жизни, которой у меня никогда не было. Их сплоченности не помеха ни разница характеров, ни недоразумения, ни расходящиеся жизненные пути. Я чувствовал себя изгоем. Уверен, узнай Молли и Паркер мою историю, на порог бы меня не пустили. Хороший зять для них – это кто-то типа Дэнни. Ну, или Маркуса, на худой конец, но никак не я.
Вернувшись в Нью-Йорк, мы с Митчелл торопливо и неловко попрощались, сами не зная, кто мы теперь друг другу. Наверное, она ждала поцелуя, но я держался отстраненно после полета, заполненного тяжелыми, но трезвыми мыслями. Будто с небес на землю спустился, в прямом и переносном смысле, вернувшись в реальность из сказочной Алтуны.
Первым делом я поспешил к бабушке. Та оказалась возбуждена и неадекватна.
– Уже два дня такая, – сказала Мелоди, и сердце кольнуло чувство вины за то, что я ее бросил.
Поднимаюсь по лестнице к себе в квартиру, попутно читая сообщение Грейс и думая, что же ей ответить. Не что хочу ответить, а что должен. Желания несущественны, когда твой шкаф набит скелетами.
Грейс: Встречаемся завтра и возобновляем работу? Мы кошмарно отстаем, я места себе не нахожу.
Сообщение дополнено стикером «Крик» Мунка. Собираясь с мыслями, сворачиваю на последний марш и вижу женщину со знакомым лицом, сидящую на ступеньке. Едва не роняю телефон.
Она сидит, прислонясь к стене, волосы собраны в неряшливый хвост, макияж размазан. На ней джинсы и вельветовая куртка, слишком легкая для стоящих в Нью-Йорке холодов. Наши глаза встречаются, и горло у меня перехватывает.
– Привет, Мэтти, – говорит моя мать, улыбаясь.
На щеках глубокие морщины – чересчур глубокие для ее возраста.
– Что ты здесь… Как ты сюда попала?
Кожа у нее желтоватая, губы синие. Худые руки обнимают острые коленки. Попытавшись подняться, она чуть не падает, рискуя скатиться с лестницы. Ловлю ее на лету, ставлю на ноги. Да что с ней, черт возьми? Она горячая и трясется.
– Просто не знала, куда податься, – хрипит она. – Прости…
Не договорив, теряет сознание и оседает на пол, словно марионетка с оборванными нитками. Поднимаю ее и бегу вниз по лестнице.
К тому времени, когда мы приезжаем в ближайшую больницу, фельдшер «скорой» уже вколол матери кучу лекарств, но давление продолжает падать, а сердце бьется все реже, судя по кардиограмме на мониторе. Санитары выгружают носилки с Ив, минуем стеклянные двери отделения интенсивной терапии. Я плетусь рядом. Как же она довела себя до такого состояния? Никаких чувств нет, лишь оглушительная пустота, головокружение и звон в ушах, как после взрыва.
Женщина-врач с азиатскими чертами лица требует у интерна данные, тот деловито, но безразлично передает. Она смотрит, после чего обращается ко мне:
– Вы родственник?
Я мнусь.
– Я с вами говорю, мистер! Вы родственник или друг?
– Сын, – с трудом отвечаю ей.
– Вы в курсе, какими патологиями страдает ваша мать?
– Знаю только, что она алкоголичка и наркоманка.
Во рту пересохло, и мне кажется, что воздух больше не проходит в легкие, он режет их, как стекло.
– Проводите его, – резко командует врач медсестре, и меня выпроваживают из смотровой.
Уходя, слышу:
– Вызовите рентгенолога. Еще мне нужны узист и анестезиолог. Готовьте операционную. На коже выраженные признаки желтухи, живот при пальпации твердый…
Двери закрываются, оставляя меня снаружи. Шлепаюсь на стул, намертво прикрученный к стене. Остается ждать. Время ползет нестерпимо медленно. Подходит девушка в зеленом халате с бумагами в руках:
– Мне нужны личные данные вашей матери и данные о страховке.
Отвечаю как автомат, называя цифры и имена. Впервые радуюсь, что не пожертвовал семейной страховкой, невзирая на денежные проблемы после увольнения. Если бы я не продлил тогда договор, сейчас не смог бы позаботиться об Ив. Заканчиваем с бумагами, и мне велят подождать.
Провожу в подвешенном состоянии еще долгих четыре часа. Наконец двери открываются. Увидев врача-азиатку, вскакиваю и шагаю навстречу. Она еще молода, но лицо – изможденное лицо врача неотложки. Больше смахивает на солдата с передовой, чем на медика.
– Я доктор Джесси Фан, – протягивает мне руку.
– Мэтью Говард.
– У вашей матери терминальная стадия цирроза печени, мистер Говард, и внутреннее кровотечение из-за острого варикозного расширения вен. Мы ввели вазоактивные препараты, но терлипрессина и октреотида оказалось мало, потребовались экстренная операция и переливание крови. Мы сделали экстренную эндоскопическую перевязку варикозных вен, при этом наш хирург обнаружил признаки недавнего неквалифицированного вмешательства, которое стало причиной тяжелой инфекции.
Она изучающе смотрит на меня, взгляд одновременно подозрительный и сочувственный.
– Думаю, операция была сделана каким-то коновалом, но точно сказать не могу, мы не виделись много лет, – признаюсь я со стыдом, злостью и сожалением. – Она поправится?
Доктор отворачивается и нервно щупает бейджик, что сразу наводит на невеселые мысли.
– Антибиотики должны задавить инфекцию, но от цирроза в такой стадии, да еще в сочетании с гепатитом А и С, лекарств нет. Мы, конечно, можем попробовать поставить ее в очередь на трансплантацию, однако учитывая состояние вашей матери и ее зависимости…
– …Практически невероятно, что ее внесут в список, – заканчиваю я.
– Цирроз привел к возникновению аденокарциномы, и состояние печени вашей матери весьма скверное. Крайне важно, чтобы она с этого момента постоянно проходила терапию, проверялась на варикозное расширение вен, прошла детоксикацию и соблюдала правильную диету, чтобы на как можно более долгий срок сохранить остатки печени. В общем, зависит от того… как долго она хочет жить.
Дышать становится еще труднее. Ив вообще не умеет заботиться о себе. Подумать только, во что она превратилась, да еще и меня за собой тянула.
– Если хотите, можете ее навестить, когда она очнется после анестезии и ее переведут в палату.
Слегка похлопав меня по плечу, Фан уходит, оставив меня одного и в отчаянии.
– Спасибо, что позволил воспользоваться своей страховкой.
Голос у Ив слабый и надтреснутый. К иглам в венах тянутся трубочки капельниц, из-под простыни свисают трубки дренажа, в носу зонд. Я в стерильном комбинезоне сижу рядом с кроватью. Палата пуста и белым-бела: белые стены, простыни, мои мысли, которые невозможно сложить во что-то определенное. Вспоминаю, как сам очнулся в похожей палате после того, как мне прооперировали ножевое ранение. И госпитализацию дедушки для прохождения химиотерапии, его печальную и ломкую улыбку последних дней.
Мои чувства к матери смутно-мимолетны. Она серьезно больна, почти мертва. Если бы я разыскал ее вместо поездки в Алтуну, она была бы на шаг дальше от пропасти. В то же время я ее ненавижу и презираю. За то, во что она себя превратила; ее тело – ветхий дом, в котором никто больше не живет.
– Тебе сделали срочную операцию.
Монотонно перечисляю ей вероятные осложнения и риски, после чего задаю один-единственный вопрос, звучащий с ноткой сочувствия:
– Почему ты ходила к коновалу, Ив?
Ее голубые глаза увлажняются, на меня она не смотрит.
– В больницу меня бы не приняли…
– Ты должна прекратить пить и накачиваться дурью, – жестко обрываю я.
Ив хлопает веками, отводит прядь грязных обесцвеченных волос, зацепившуюся за трубку капельницы.
– Я не закидываюсь с тех пор, как посадили твоего отца, – пытается соврать она.
– В твоей сумочке я нашел сигареты, марихуану и таблетки. Эта все та же наркота, какую я помню с детства, – уже не сдерживаю негодование.
– Мэтти, прости… мне очень жаль.
– Я разговаривал с местным гепатологом, он готов начать лечить тебя от цирроза хоть сейчас. Тебе придется принимать лекарства и витамины, ходить к психологу, придерживаться диеты и…
– Мэтью, у меня нет дома, – прерывает она мой спич. – И нечем платить.
Знаю. Как и то, что́ это означает для меня. Увидев мать, я больше не могу притворяться, что ее не существует. Никак. Так уж меня воспитал дедушка Пол.
– Я не могу тебя простить, не проси, – говорю ей. – То, что я пытаюсь тебе помочь, ничего не значит. Ты можешь пока пожить у меня. Будешь лечиться. Постараюсь найти тебе работу, но на это понадобится время. Только чтобы ноги твоей в Браунсвилле не было. Кто тебя там ищет?
Ив удивленно моргает, под глазами черные круги.
– Уже нашли, – запинаясь, признается она. – И выгребли все подчистую.
Ага, поэтому она и пришла ко мне. Выбора не осталось.
– Вот и не ищи приключений на свою голову, если хочешь от меня помощи. Завязывай пить и воровать. Короче, завязывай со всем.
Она плаксиво морщится и отводит глаза. Простыня подчеркивает болезненную бледность. От девушки на фото, со мной на руках, не осталось ровным счетом ничего. Та девушка умерла на улицах пригорода. Она умирала постепенно – с каждым стаканом бухла, с каждой очередной дозой, с каждой глупостью, которой даже не пробовала избежать.
– Я смогу, Мэтти. Если так нужно, чтобы тебя вернуть, я это сделаю.
– Нет, Ив.
Я встаю. Срочно нужен глоток чистого воздуха. Кислорода, который встряхнет меня, наполнит мои легкие, вытеснит тяжелый запах воспоминаний, болезни и боли, пропитавший палату.
– Ты никогда меня не вернешь. Сделай это ради самой себя. Ради собственного спасения, не ради меня. Тебе придется выбирать, что для тебя важнее: забыться и ничего не чувствовать или столкнуться с реальностью и продолжать жить.
Иду к двери. Мать молчит. Небось догадывается, чего мне стоит ее возвращение в мою жизнь после того, как тридцать один год она только и делала, что ее портила.
Сообщения Грейс на следующий день показывают, как она на меня сердита.
Грейс: Поверить не могу, что ты опять исчез!
Грейс: Хоть бы фото соизволил прислать. Я не могу себе позволить вернуть аванс только потому, что у тебя ветер в голове и ты сам не знаешь, чего хочешь.
Грейс: Какая же я дура, опять поверила, будто между нами теперь все иначе и я заслуживаю хотя бы капли твоего уважения.
Сидя ночью на больничном стуле, пока мать спала, я пытался придумать, что ответить, да так ничего и не придумал. Напиши я Грейс, что объявилась Ив, она наверняка прибежит в больницу, а мне не хочется… Я не имею права втягивать ее в эту историю. У нее – прекрасная семья, у меня – полная катастрофа.
Между нами действительно все иначе, по крайней мере с моей стороны, но я понятия не имею, что на уме у Грейс. Она нарочно ограничивает наши отношения постелью, да и ту обставляет дурацкими условиями. Зачем, если не из равнодушия? Однако, пока мы были у нее дома, она казалась такой искренней, такой…
После Алтуны я не могу отмахнуться от того факта, что влюбился в женщину, в которую не следовало влюбляться. Вот она, правда. Потребовалось время, чтобы понять. Я сам не хотел признавать ни после ее гриппа, ни после обеда в День благодарения, ни после наших прогулок по городу, ни после катка в Центральном парке. Даже танец в «Плазе», наш секс, стихи и восхитительные стычки меня не убеждали. Но вот теперь невозможно отрицать то, что я по уши влюблен в Грейс Митчелл.
Однако страх сильнее. Страх отдать свое сердце на растерзание чужому человеку. Я так долго отгораживался от любых чувств, что теперь, когда Ив вновь вторглась в мою жизнь, уже не могу себе позволить то, что не в силах держать под контролем. Да, я уверен, что Грейс не испытывает того же, что и я, раз до самого отъезда в Алтуну мутила с этим проклятым Дэнни. Когда я вижу их вместе, в мозгу происходит короткое замыкание и я становлюсь опасен. Я боюсь правды о своем прошлом, которую ей рассказал. Что подумают ее родители, если мы действительно станем парой? Ведь у меня никого нет, ни одного любящего меня человека.
Я боюсь, что она меня бросит.
Прежде у нас был просто секс без будущего. Собственно, я сам не раз ей это говорил. А сейчас не в состоянии представить, что больше ее не увижу. Одна только мысль о том, что я не могу быть рядом с ней, убивает. Одиннадцать дней, два часа и несколько минут – все, что нам осталось. Так хочется провести это время рядом с Грейс, говорить ей, что мы идеальная пара, что ни один Дэнни на свете не даст ей того, что я. Смеяться над ее шутками и колкостями, заканчивать бок о бок с ней путеводитель, перечитывать абзацы, из-за которых мы ссорились и одновременно влюблялись.
А чего хочет она?
Ясного ответа на этот вопрос нет. Завтра мою мать выпишут, мы вместе вернемся домой, и она тяжким грузом повиснет на моей жизни. Но если я трусливо спрячусь, не буду достоин Грейс Митчелл.
Набираюсь духу ответить так, как должен, а не как хочется ответить девушке, которую люблю всеми фибрами своей души.
Мэтью: Извини, что так по-хамски исчез, но требовалось закончить кое-какие неотложные дела. Думаю, до 10 января нам лучше поработать отдельно. Мне предстоит провести немало времени в темной комнате над снимками, а тебе – дорабатывать текст; так что не вижу причин встречаться. Все городские локации мы уже посетили, по мере необходимости продолжим переписываться; если понадобятся материалы – мы их друг другу перешлем. Желаю плодотворной работы.
Жду ее ответа, предполагая поток оскорблений и обвинений. А вдруг она напишет, что хочет меня видеть так же сильно, как я – ее? Понимаю, что это невозможно.
Ответ приходит поздно вечером. Двадцать девятого декабря сего года заканчивается то, что так, по сути, и не началось.
Грейс: Ты прав. Повода встречаться нет. Жду фото для рождественских глав. Закончим путеводитель и освободимся от тягостного для нас обоих сотрудничества. Спасибо.
Еще недавно мы танцевали на повторной свадьбе ее родителей, как двое влюбленных, упорно твердя, что мы просто коллеги, хотя уже тогда для меня это было дикой нелепостью. Теперь мы даже не коллеги. Если своим сообщением я все разрушил, то Грейс с ледяным безразличием поставила точку и закрыла тему.