Мэтью грузит наш багаж в машину Гарри, который вызвался нас отвезти. Мать сооружает Великую китайскую стену из пластмассовых лотков с едой («Вдруг вам захочется перекусить перед полетом?»), а Ричард, заскучав от всей этой суматохи, щелкает пультом, переключая каналы. И тут до меня доходит, что отца с нами в гостиной нет. Куда он подевался, когда я вот-вот уеду?
Краем глаза замечаю треугольник освещенной стены в коридоре. Ага, сбежал в наше с ним секретное место – под лестницу. Оставляю куртку на подлокотнике дивана и отправляюсь туда. Отец сидит в старом кресле, застланном лоскутным одеялом, и роется в какой-то коробке.
– Ты настолько меня разлюбил, что даже попрощаться не хочешь?
Сажусь в соседнее кресло. Там я сидела маленькой, когда мы с ним устраивали марафоны старых фильмов, пребывая в абсолютной взаимной гармонии, которой мама не понимала.
– Не глупи, Грейси, – отвечает он, не отрываясь от коробки.
Вытягиваю шею, пытаясь разглядеть, что он ищет среди пыльных видеокассет.
– Ага, вот она! – Отец протягивает мне черный пластмассовый футляр.
На пожелтевшей наклейке надпись фломастером: «Мулан, 1998». Улыбаюсь.
– Ты говорила, что это твой любимый мультик, потому что героиня не какая-то принцесса, ждущая принца, а самостоятельная девушка, которая сражается вместе с мужчинами.
– Значит, я все предчувствовала еще до того, как Маркус разбил мне сердце, – бурчу я, глядя на видеокассету.
– Скучаю по тем временам, когда мы просиживали тут с тобой ночи напролет, – признается отец. – Хотелось бы мне вернуть ту девочку хоть на день.
Глаза у него грустные. Как всегда, когда я уезжаю.
– Как думаешь, почему из меня ничего толком не вышло?
– Вышло. Ты превратилась в лучшую женщину на свете.
В горле запершило. Папа большой молчун, но, когда говорит, его слова – бальзам на душу.
– Что ты думаешь о Мэтью?
Он смотрит на меня, хмуря кустистые брови:
– Вы с ним молодцы, мать купилась на все сто.
Так и застываю с открытым ртом:
– Но откуда…
– Грейс, ты моя дочь и, наверное, похожа на меня больше других. Я знаю, когда ты что-то скрываешь.
Пожимаю плечами и краснею, будто мне вновь пятнадцать лет.
– Не говори ей, прошу тебя.
– Не бойся, не скажу. Только трагедий мне не хватало, – добродушно смеется он. – Честно говоря, меня волнует не то, что ты обманываешь окружающих. Меня волнует, что ты обманываешь себя.
Сердце дает сбой.
– О чем ты?
Отец пододвигается ко мне и берет за руку, куда более гладкую, чем его собственная:
– Грейс, я многого не знаю. Я не такой образованный, как твой профессор, и не такой умный, как ты, но не нужно много ума, чтобы распознать двух влюбленных.
Распознать двух влюбленных?
– Пап, с чего ты это…
Он машет на меня рукой:
– Согласен, согласен, юридических доказательств того, что Мэтью тебя любит, у меня нет. Но если бы пришлось делать ставки, я бы поставил все свои деньги на то, что он от тебя без ума. И мне достаточно было увидеть, как ты с ним танцуешь, смеешься или испепеляешь его этим своим взглядом, чтобы понять: вот мужчина, которого ты любишь. И любишь так, как никогда не любила этого говнюка Маркуса, оставшегося, благодаренье небесам, за дверью нашего дома. Я не хочу вмешиваться в твой выбор, я знаю, что ты умеешь за себя постоять, но довериться другому человеку, рискуя, что тебе вновь разобьют сердце, не означает быть слабым. Это означает иметь смелость быть счастливым.
Отцовские слова едва не сбивают меня с ног, словно он дал мне пощечину. Что же он такое видит, когда смотрит на нас? Вдруг он прав и я действительно люблю Мэтью?
Я люблю Говарда? Люблю человека, который изводил меня в университете, принес мне лекарства и тирамису, а потом остался, ожидая, когда у меня спадет жар? Не побоялся моей коварной сестры, танцевал со мной и прошлой ночью поделился своей болью? Я настолько разозлилась на его родителей, что, попадись они мне в тот момент, отколотила бы собственными руками. И почувствовала себя неловко оттого, что притащила его к своей шумной, но дружной родне, тогда как он в душе истекает кровью. Я обнимала его до рассвета, а утром показалось, что вставать с кровати неестественно и неправильно. Что мое место в его объятиях и только там.
По щекам потекли слезы, на губах появляется их соленый привкус.
– Знаю, ты боишься, Грейс. – Отец ласково утирает мне щеки. – Об одном прошу: не отвергай своих чувств.
Я наклоняю голову, прижимаюсь щекой к его ладони, но сказать ничего не успеваю. По лестнице тяжело сбегают, и к нам заглядывает Мэтт:
– Грейс, опоздаем на самолет!
Торопливо вытираю слезы. Мэтью стоит в недоумении, веселое выражение его лица мигом сменяется на озабоченное. Словно не видя отца, он подходит ко мне:
– Что случилось? Если ты не хочешь лететь, я могу попробовать сдать наши билеты и…
– Трудновато во время праздников, – весело замечает папа.
– Есть такое дело. Впрочем, никаких проблем, куплю другие, если хочешь остаться.
Шмыгаю носом, и Мэтт, приняв мой плач за подтверждение своих слов, берет меня за руку:
– Грейс, я серьезно. Мне не нравится, когда ты плачешь. Все, я иду звонить.
Улыбаюсь, видя краем глаза широкую отцовскую улыбку.
– Не надо ничего… Я готова. Не беспокойся, я в порядке.
Встаю и обнимаю его. Мэтт крепко прижимает меня к себе, целует в макушку:
– Точно?
– Точно.
Отец кашляет и говорит:
– Ну что, идем? Молли, должно быть, уже с ума сходит: подчиненные один за другим дезертируют из рядов войска в ответственный момент отъезда младшей дочери.
Киваю и взглядом говорю: «Спасибо». Он так же взглядом отвечает: «Люблю тебя». Затем указывает пальцем на затылок Мэтью. Выражение лица можно интерпретировать как: «Мне понравился мужчина, которого ты любишь, но если он тебя обидит, я разберусь с ним без пощады».