Открываю глаза, точно зная, который час. Смотреть на часы, стоящие на тумбочке, мне не нужно. Мы в мансарде, лежим, обнявшись, на двуспальной кровати. Грейс, только что крепко спавшая у меня на груди, резко поднимает голову:
– Кошмар приснился, да?
Валюсь на спину, задыхаясь, пальцы сами собой лезут под пижаму, нащупывая шрам на боку. Грейс включает лампу под желтоватым абажуром. За окном полная тишина, снег глушит все звуки.
– Успокойся, Мэтти, все хорошо.
Она заглядывает под одеяло, пытаясь рассмотреть, что меня беспокоит. Глаза у нее сонные, лицо помято.
– Мы не первый раз спим вместе, и ты всегда просыпаешься в это время. – Грейс вглядывается в табло радиочасов. – Что-то не то. Ты сам не свой сейчас.
Она права. Родители вернулись в мою жизнь, и все стало еще хуже. Сплю плохо, а просыпаясь от постоянного своего кошмара, засыпаю с трудом. Словно вместе с Брэндоном и Ив отчасти вернулся и двенадцатилетний Мэтт, перепуганный и раненный. Нож, разрезающий кожу, крик матери, вой полицейских сирен.
Грейс берет меня за подбородок, поворачивает к себе. Меня трясет, я весь покрыт потом.
– Необязательно все мне рассказывать, давай просто обнимемся и помолчим, – мягко говорит она. – Прижмись ко мне, Мэтью.
Подчиняюсь, хотя сейчас мне хочется другого: выбраться из этого дома и пробежать несколько миль. Кладу голову ей на грудь.
– Слушай, как бьется мое сердце, и дыши.
Она нежно гладит меня по голове, точно испуганного, поранившегося ребенка, непонятно как очутившегося в теле взрослого мужчины.
– Когда я была маленькой и мне снились кошмары, меня так успокаивала мама. Я слушала ее сердце и вспоминала, что я в безопасности, все чудовища только снятся, она рядом и все будет хорошо.
Слепо доверяюсь и делаю так, как она говорит. Мы занимались сексом три раза, но более интимной близости, чем сейчас, у нас еще не было. Мы долго молчим, прежде чем ко мне возвращается дар речи. Паника рассеивается медленно, словно густой туман, размывающий очертания предметов и границу между прошлым и настоящим.
– Девятнадцать лет назад я еще жил с родителями…
Слова выходят сами, легко пробив барьер, мешавший во всем признаться этой новой, ласковой и сильной Грейс, к которой я так привязан.
– Но они не заслуживали этого названия. Оба пили и ширялись… Не знаю, зачем они меня родили и обрекли на вечное мучение. – Я всхлипываю, а Грейс внимательно слушает. – Отец, пьяный или под кайфом, лупил мать и меня, орал как буйнопомешанный… В школе я прятал синяки, но…
Голос срывается, и Грейс крепче прижимает меня к себе.
– Чтобы раздобыть дозу, они воровали, потом сами толкали наркоту, оба нигде толком не работали. Мы жили в Браунсвилле. Криминальный район, уличные банды кишмя кишат, нелегальные заработки там – основа выживания. Однажды отец вернулся домой ночью и объявил, что должен залечь на дно. Мол, лажанулся, и теперь его ищут копы. Мать начала кричать, чтобы он не бросал ее одну с ребенком. Такая вот любовь, как постыдная, дурная болезнь. Короче, жуть. Отец принялся ее бить…
– За что его искала полиция?
– Был канун Рождества. Они с подельником из местных ограбили супермаркет и смертельно ранили охранника. Он все повторял, что пора сматываться и что пускай мать отдаст ему деньги, которые припрятала. Он думал, что она прячет часть денег, чтобы покупать себе дозы. Я сидел в детской, недавно пробило три. Внезапно я понял, что больше так не могу. Вышел из комнаты и…
– Не надо, не надо. – Грейс судорожно прижимает меня к себе.
Знаю, что не обязан, однако мне это нужно. Необходимо с кем-то наконец поделиться. Рассказ, болезненный, но дающий облегчение, льется из меня, как прорвавшийся гной.
– Я пошел на кухню, взял нож. Мне хотелось, чтобы все прекратилось, чтобы они перестали орать. Я вбежал в комнату и ударил его ножом. Отец стоял ко мне спиной и не сразу понял, что произошло.
– Ты его убил?
В голосе Грейс нет ни осуждения, ни разочарования, скорее, уважение и безмерная боль от того, что́ я испытал и продолжаю испытывать.
– Куда там! Чуть поцарапал. Сам не понимал, что делаю, и рука подвела. Другое дело – отец. Он-то прекрасно все понял – выхватил у меня нож и ударил в бок.
Рука Грейс решительно пробирается под пижаму и нащупывает шрам.
– Потом помню только машину «скорой помощи» и свет в операционной… Когда я очнулся, рядом были бабушка с дедушкой. Отца арестовали.
– Вот же сволочь! – вырывается у нее.
– С тех пор я всегда просыпаюсь в этот час. Много лет психотерапии не помогли. Травма слишком глубока, словно что-то во мне самом не желает меня простить.
– За что простить, Мэтт? – Грейс берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. – Вина на нем одном, ты же был ребенком!
– Я пытался его убить, Грейс. А значит… Чем я от него отличаюсь?
Впервые решаюсь задать этот вопрос вслух.
– Мэтью, посмотри на меня. Ну пожалуйста!
Подняв взгляд, я вижу в ее глазах искреннее сочувствие и немного злости. А она в моих, наверное, только стыд и унижение.
– А теперь послушай, – твердо произносит Грейс. – Не смей даже думать, что ты такой же, как он. Почему? Да потому, что я видела тебя с твоей бабушкой и со студентами, с моими родителями и племянниками. Со всеми… Клянусь тебе, что впервые в жизни встречаю настолько хорошего человека. Что бы ни творили твои родители, ты вырос таким, как надо. Прекрати себя изводить и наказывать за то, в чем не виноват. Прекрати немедленно! Ты обязан это сделать ради своего чистого сердца, которое не смог испоганить твой изверг-отец.
Грейс целует меня в губы, наши языки встречаются.
– Если хочется поплакать, поплачь, – шепчет она мне на ухо. – Клянусь, буду хранить это в самом надежном уголке сердца. – Она чуть усмехается, повторяя мои слова на свадебном торжестве ее родителей. – Я же с тобой.
Что-то внутри меня окончательно лопается. Прячу слезы в ее коже, в ее душистых волосах. Обнимаю так крепко, что больно нам обоим, но Грейс не жалуется.
– Хочешь, я тебя отпущу? – спрашиваю через бог знает сколько времени.
Она поворачивается и прижимается спиной к моей груди:
– Нет, мне с тобой хорошо.
– А мне нравится тебя обнимать. Похоже, это может стать привычкой, – шепчу я в ответ.
После всего – моего признания, слез и рассказа о родителях – она без колебаний осталась со мной. Чувствую всем сердцем, всем своим существом, что не в силах оторваться от нее ни на миг.
– Опять снег пошел, – тихо произносит она. – Не оставляй меня, Мэтти, хорошо?
– Не оставлю, Грейс. Попросту не способен.
И мы одновременно засыпаем, дыша в унисон.