Неужели я действительно пообещал женщине, перед которой не имею никаких обязательств, что отправлюсь с ней в Пенсильванию и проведу Рождество с ее семьей? Да, пообещал. И осознал, что произошло, лишь когда за ней уже закрылась дверь. А какой у меня был выбор?
Сначала разговор с матерью, потом ее мордашка, удрученная мыслями о насмешках братьев, сестер и бывшего; злость на мудака, который прошляпил такую девушку, а теперь будет кичиться перед ней своим семейным счастьем с ее бывшей подругой, – и готово дело, я теряю остатки разума.
Складываю в чемодан свитера и термобелье, чтобы полететь знакомиться с семьей девушки, с которой у меня был лучший в моей жизни секс, и только. Где Мэтью Говард, который не выносил девиц иначе как в постели, а эту в особенности? Куда подевалась его простая, размеренная жизнь? В разгар моих самокопаний телефон звякает оповещением: голосовое от Скотта. Слушаю.
– Привет, Мэтт, извини, что поздно. Помнишь, я говорил об одном типе, за которым остался должок моей конторе длиной отсюда до Техаса? О частном детективе. Я припахал стервеца, и он, кажется, нашел Ив.
Ноги тяжелеют, рука судорожно сжимает телефон. Голос Скотта тем временем продолжает излагать – быстро, сухо, по-деловому:
– Конкретного адреса у нее нет, она ловко заметает следы. Трент прислал мне фото, которые тебе надо посмотреть, прежде чем мы продолжим.
Что там на этих фото… К горлу подступает кислятина из желудка.
– Заскочишь ко мне? Знаю, уже почти восемь, но у меня еще встреча, после которой я без проблем задержусь. Мы сможем спокойно поговорить. Дай мне знать. И, Мэтт, что бы там ни было, ты ей ничего не должен.
Торопливо отвечаю и, бросив на кровати раскрытый чемодан, натягиваю куртку. Офис Скотта в Верхнем Вест-Сайде, не ближний свет. Покупку билета тоже откладываю на потом. До самолета осталось одиннадцать часов, мы с Грейс договорились встретиться в аэропорту. Я по-прежнему не знаю, не совершил ли чудовищную ошибку, вызвавшись ее сопровождать. Стоило нашим путям пересечься, моя жизнь полетела под откос. До тех пор все вроде шло гладко. Лучше держаться от нее подальше, чтобы избежать катастрофы для нас обоих.
Спускаюсь в метро, вхожу в переполненный вагон. Поездка в сопровождении мучительных мыслей кажется бесконечной. Но когда через добрых пятьдесят минут из-за двери красного дерева выглядывает лицо Скотта и он приглашает меня в кабинет, я готов ко всему. По крайней мере, надеюсь, что так.
– Проходи. – Впуская меня, он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и закатывает рукава.
Офис пуст, темные круги под глазами у Скотта говорят об усталости. Иду за ним. Кабинет современный, обставлен мебелью темного дерева. За письменным столом из корня ореха – коричневое кожаное кресло. Скотт плюхается в него, я сажусь по другую сторону. На столе гора папок и дорогой ноутбук.
– Ну, как жизнь? Как ваш путеводитель? Продвигается? – интересуется он, но меня не проведешь.
– Прежде это я уходил от ответов, а ты у нас был крутым адвокатом и сразу брал быка за рога. Не тяни, только хуже будет.
Скотт кивает, достает из ящика стола папку и отдает мне. Неохотно открываю, готовый к оплеухе.
– Трент – прекрасный сыщик, однако даже ему оказалось не по зубам выяснить, где она прячется. Он считает, что она часто перебирается с места на место. Гипотеза правдоподобная, если учесть, что Ив недавно вышла из тюрьмы под залог.
Опять?! Слушая Скотта, разглядываю фотографию. Да, это моя мать. Кожа да кости, лицо какое-то чахоточное, на голове шерстяная шапочка, в руке сигарета.
– Я тут звонил кое-кому. Ее судили вместе с сожителем за сбыт и хранение наркотиков. Он еще сидит, она вышла. Трент выяснил, что ее разыскивают дружки сожителя – думают, что она где-то припрятала часть наркоты.
На втором снимке Ив, в той же одежде, но при другом освещении, выходит из супермаркета с бутылкой спиртного. Даже по сделанным издалека фотографиям понятно, что с ней что-то не так. Она всегда была худой и неухоженной, похожей на криво забитый гвоздь или засохшее дерево, но теперь выглядит по-настоящему больной.
– Что с ней?
– Трент попытался разузнать у бывших коллег из сто девяносто седьмого и расспросить городскую шпану, но все впустую. Медицинская карта, естественно, нам недоступна, страховка истекла сто лет назад. Он думает, что Ив ходит к одному типу, который лечит нелегально. Не бесплатно, разумеется.
Следующая фотография четче и сделана вблизи. Ясно видны нездоровый цвет лица и желтоватые, как у снулой рыбы, склеры глаз.
– Похоже, печень… – размышляю вслух. – Она и раньше у нее пошаливала, что и неудивительно: столько дряни она в себя пихала… А где она берет деньги? – поднимаю глаза на Скотта. – И если они у нее есть, почему не идет в больницу?
– Сомневаюсь, что деньги, которыми она платит, чистые, Мэтт.
Закрываю папку. В груди словно рана кровоточит – такая боль и обида. Отворачиваюсь к окну. За ним черное небо и сияющие огнями небоскребы Манхэттена.
– Что будешь делать?
– А что я должен делать, как считаешь? – отвечаю вопросом на вопрос, потому что ответа у меня нет.
Моя мать наркоманка. Моя мать пьяница. Моя мать больна. Ее жизнь – все та же нисходящая спираль преступлений, страданий и одиночества, какой была и прежде, когда отец избивал ее, а потом кидался на меня. Ив страдала, пила и позволяла Брэндону губить нашу жизнь, а я верил, что если бы мне удалось ее защитить, если бы я смог убить чудовище, все бы изменилось, как бывает в книгах. Однако Ив не хотела меняться и продолжила портить все уже своими руками.
– Вот пообещал Грейс слетать с ней на Рождество в Алтуну, – внезапно признаюсь я Скотту. – Однако не могу сдержать обещание, потому что моя жизнь, – киваю на фотографии, – не устает напоминать, кто я и откуда. Этого не забыть. Я не могу лететь.
– Наоборот, можешь. Даже должен, – возражает он. – Давно пора, Мэтт. Неужели ты хочешь все профукать, как твоя мать?
– Что именно давно пора? Между мной и Грейс ничего нет!
– Врешь. Впрочем, если охота, продолжай пороть эту чушь. А я вижу другое.
– И что ты видишь? – пытаюсь говорить иронично, одновременно страшась и желая услышать его ответ.
– Тебя, Мэтью. Сколько мы с тобой уже знакомы? Тринадцать лет? То, как ты говоришь об этой девушке, – это что-то совсем новое. То, как ты смотришь на нее, – тоже. Мой добрый старый университетский приятель никогда не пообещал бы девице полететь с ней в другой штат. Тот Мэтью трахался со всем, что движется, чтобы доказать всем свою крутизну, а по ночам писал стихи для придуманной любимой женщины. Теперь она есть. Это Грейс. И мы оба это понимаем.
Мне бы рассмеяться и все опровергнуть или заглянуть в себя и подтвердить его правоту, но у меня нет сил ни на то ни на другое.
– Зачем втягивать ее в это дерьмо, Скотт? Она же ничего обо мне не знает. Ни о том, что у меня на душе, ни о том, что я сделал. У нее нормальная семья, а у меня мать алкоголичка, отец в тюрьме, и на мне самом несмываемая вина, – жалуюсь я ему.
– Прекрати! – резко обрывает меня Скотт. – Слушай, Мэтью, хватит уже посыпать голову пеплом за то, что случилось, когда ты пешком под стол ходил. Да, ты ударил ножом отца, который собирался прикончить твою мать. Жаль, что этот говнюк не сдох, – он оказал бы миру большую услугу. Благодаря тебе его арестовали, и ты смог жить с бабушкой и дедушкой в любви, которой заслуживал. Хватит пережевывать воспоминания о родителях – это продолжает ломать тебе жизнь. А если тебе нужна отмазка, чтобы лететь в Алтуну, то вот она: проблема сейчас не решится, тебе так и так придется подождать до конца праздников. Захочешь потом встретиться с Ив? Твое дело. Но ей-богу, эта девушка – лучшее, что с тобой случилось за много лет, и было бы верхом глупости отказаться от нее из-за матери.
– Но ты ее даже не знаешь!
– Профессор Говард запамятовал, что я его адвокат? – Скотт снисходительно улыбается. – Ты правда думаешь, что я не выяснил истинной причины, по которой тебя выперли из университета? Когда отец того парня подал на тебя иск, вытаскивать тебя под залог пришлось мне.
В этом весь Скотт. В решающий момент у него всегда находится туз в рукаве. Потому он и успешный адвокат.
– Простая случайность.
– Я называю это судьбой, Мэтью. Тебе решать, стоит ли окончательно жертвовать собственной жизнью из-за стыда за непутевых родителей и разочаровывать Грейс, как они когда-то разочаровывали тебя. – И он смотрит на часы, намекая: «Я сказал все, выбор за тобой». – Мы с Эмили ужинаем в «Майнетте». Ты с нами?
– По-моему, это не лучшая твоя идея. – Встаю, застегиваю молнию куртки.
– Хоть раз в жизни, Мэтт, сделай не то, что кажется тебе необходимым, а то, что хочется, – говорит Скотт на прощание.
Я знаю, что такое боль, но еще мне известно, что такое любовь. После долгих блужданий по городу отправляюсь в единственное оставшееся для меня место и к единственной любящей меня женщине, пусть жестокая болезнь и лишает меня ее любви, в которой я так нуждаюсь.
Дежурная медсестра в доме престарелых – сегодня это не Мелоди – смотрит на меня неодобрительно и ворчит:
– Двенадцатый час.
Знаю. Я уже ходил слушать рождественские гимны к Святому Патрику, как следует там проревелся, потом выпил две бутылки пива и все равно не могу справиться с собой.
– Извини, Глинда, но мне срочно нужно увидеть Роуз. Весь день работал, а завтра улетаю на Рождество. Очень тебя прошу, Глинда…
Самолет в семь утра, а у меня не только билета нет, но и решение до сих пор не принято. Грейс прислала пару сообщений, на которые я не ответил. Она позвонила, и я снова не ответил. Последняя попытка, предпринятая совсем недавно, завершилась вполне обоснованным сообщением.
Грейс: Меня бесит не то, что ты опять исчез, а то, что я ни о чем тебя не просила, ты вызвался сам. Мы не пара, так что нечего врать друг другу. Веселого Рождества.
Она кругом права, а я последний трус. Хочется вернуться в детство и спрятаться в дедушкиных объятиях, чтобы он прогнал чудовищ из шкафа и сказал, что мне делать.
Глинда сдается и пропускает меня:
– Только сегодня и только потому, что она еще не спит. Я недавно делала обход и видела, что она смотрит телевизор в общей гостиной.
– В такой час?
– Объяснила, мол, дожидается снегопада. Уверена, что снег пойдет. Мне не хотелось ее заставлять.
Бабушка сидит у окна и смотрит во двор. Тихонько подхожу, кладу руку ей на плечо. Обернувшись, она удивленно спрашивает:
– Добрый вечер. Чем могу помочь?
Невидимая мохнатая лапа сжимает сердце, как всегда, когда она меня не узнает. Женщина, заменившая мне мать, теперь ничего не помнит, а та, которая родила, никогда меня не любила.
– Я твой внук Мэтти, бабушка, – присаживаюсь на подлокотник дивана.
– Моему Мэтти всего тринадцать, – хмурится Роуз. – Он спит в соседней комнате. Пол! Пол! – окликает она, но я беру ее за руку.
– Пол тоже спит, – шепчу ей.
Я давно научился справляться с минутами дезориентации, когда ее немногие сохранившиеся воспоминания сливаются в призрачные видения.
– Ему завтра рано утром на работу, он пожелал тебе спокойной ночи и попросил его не будить.
– Да-да, – бормочет она. – А вы кто?
– Я Мэтти, бабушка. Я уже вырос.
– Пол! – вновь жалобно зовет она, а я глажу ее по руке. – Оставьте меня, вы не мой внук!
Поднимаюсь и встаю перед ней по стойке смирно.
– О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершен, – читаю по памяти.
– Все бури выдержал корабль, увенчан славой он, – немедленно продолжает она.
Последнюю строку первой терцины, которую произносил дедушка, теперь произношу я:
– Уж близок порт, я слышу звон, народ глядит, ликуя…[18]
В детстве никто мне не объяснил, что капитан Уолта Уитмена умирает. Дедушка читал эти три строки, чтобы напомнить, что мы – команда, экипаж и вместе непобедимы, как настоящие моряки, прорывающиеся сквозь шторм.
– Так это правда ты. – Бабушка сжимает мою руку. – Как ты вырос!
Пальцы у нее холодные, глаза блестят.
– Давай я провожу тебя в комнату? Ты здесь замерзнешь.
– Хорошо. – Она кивает, позволяя помочь ей подняться. – Но потом ты должен идти, Мэтти.
– Куда?
– Помнишь, что говорил дедушка об обещаниях? Чистые сердцем их сдерживают, а если терпят неудачи, то пытаются заново.
От ее слов по спине пробегает холодок. Спрашиваю себя, к чему она это вспомнила, ведь о нас с Грейс ей ничего не известно.
– А ты, Мэтти, обещал.
– Кому, бабушка?
Она ласково треплет меня по щеке, глядя снизу вверх:
– Своему счастью, Мэтти. На долгие годы ты забросил его в темный угол, а теперь пришло время пойти и его забрать.