Когда Грейс поддержала бабушкину просьбу отправиться в собор Святого Патрика слушать треклятые рождественские гимны, мне захотелось ее немедленно пристукнуть. Однако потом… Потом я увидел, как она на меня смотрела, когда я плакал, и мне захотелось рассказать ей обо всем. Затем стыд взял верх. Мне стыдно того, что она обо мне подумает, той жалости, которую испытает. Не хочу вмешивать ее в свои проблемы. Да и сможет ли меня понять человек с нормальной семьей? Кому мне рассказать о родителях? Я и не собирался никому ничего объяснять, но бабушка каким-то образом поняла, что мне паршиво. За эти два дня я заново расковырял старую рану и понял, что она продолжает медленно кровоточить.
Я съездил в Трентон, поговорил с Алишей. Она тоже не в курсе, где искать Ив, не разговаривала с ней несколько лет. Похоже, та ушла за горизонт по дорожке выпивки и наркоты. Рождественские гимны стали последней каплей, разрушившей призрачное равновесие, которое я изо всех сил старался сохранить после звонка Брэндона. В собор Святого Патрика мы всегда ходили с дедушкой и, сидя рядом, в молчании слушали мессу. Ангельский хор детей моего возраста наполнял мою душу странным умиротворением, прогоняя печаль оттого, что во мне нет ни грана чистоты и невинности, нет папы и мамы, с которыми можно разворачивать найденные под елкой подарки и весь день есть всякие вкусности.
Вопреки тому, что каждый декабрь превращался для меня в ад вины и раскаяния, бабушка с дедушкой всегда покупали елку, доставали с чердака украшения, водили меня в церковь, а утром просили открыть подарок.
– Мне нужно молиться за маму и папу? – как-то раз спросил я дедушку, когда мы слушали гимны.
– Нет, Мэтти, это моя забота. А ты молись о своем счастье. Жизнь еще принесет тебе много всего прекрасного и вернет сторицей любовь, украденную теми, кто обязан был любить тебя безоглядно.
Лишь годы спустя я понял, что и он не молился за сына и обращался к Богу, прося только обо мне и бабушке. В тот раз мы тоже слушали «Gloria». Одной рукой я держал за руку дедушку, а вторую просунул под одежду и провел пальцем по шраму на боку. Это помогло мне не заплакать.
После службы мы проводили бабушку в клинику, почти не разговаривая.
– Спокойной ночи, Роуз, – обняла ее Грейс.
– И тебе, мой ангел. Мэтью очень с тобой повезло.
От ее слов у меня перехватывает дыхание. Они так глубоко запали в душу, что сделалось не по себе. Что видят ее глаза, глядя на Грейс? Нет, не так. Что они видят, глядя на нас с Грейс? Слишком больно об этом думать.
Мы с Митчелл остаемся вдвоем перед «Домом милосердия Паркера». Боюсь, что она начнет меня расспрашивать, и решаю поскорее от нее отделаться. Воздвигнуть между нами стену из жестоких и грубых слов, лишь бы избежать сострадания.
– Спасибо, что позаботилась о моей бабушке, но я не хочу, чтобы ты вновь сюда возвращалась.
Она обижена, но виду не подает:
– Ты серьезно?
– Роуз тебя не знает, ты нам чужая и напрасно ее смущаешь.
Чувствую себя настоящим ублюдком, однако назад не сдаю. Грейс поджимает губы.
– Я видел твои сообщения с просьбой прислать фото. Завтра пришлю, а в дальнейшем предпочитаю работать раздельно.
Нас окружают высокие сугробы, но декабрьский мороз – ничто по сравнению с холодом во взгляде Грейс.
– Как тебе будет угодно, Говард, – отвечает она и уходит, не попрощавшись.
Все воскресенье провожу в безуспешных попытках сконцентрироваться на снимках и редактировании последних глав путеводителя. Где моя мать – неизвестно, единственному человеку, пытавшемуся мне помочь, я плюнул в глаза. В итоге я ошибся с проявкой, и пришлось выкинуть рулон отснятой пленки.
После семи решаю отправиться в гриль-бар «О’Киф». Состояние мое таково, что хочется наброситься с кулаками на бетонную стену и молотить, пока кровь не пойдет. Ну, или стена не рухнет. Обочины дорог и тротуаров завалены снегом, резкий ветер бьет по щекам и подстегивает мысли. Ускоряю шаг до боли в мышцах от молочной кислоты. Все – в попытке вырваться из мешанины проблем, в которую превратилась моя жизнь.
Дергаю дребезжащую дверь, изнутри вырывается поток теплого воздуха. Окна совершенно запотели. Оно и неудивительно: на улице минусовая температура. Ныряю в тепло и уют бара. Стены здесь из красного кирпича, под потолком проложены трубы, с которых свисают медные лампы. Длинную стойку облепила молодежь. По большей части сюда ходят университетские, потому и мы выбрали это заведение. Оглядываюсь в поисках знакомого профиля. Скотт сидит на табурете за высоким столиком. Увидев меня, корчит сердитую рожу.
– Предупреждаю, что первый круг оплачиваешь ты. А также второй и третий. Мэтт, ты пропал на несколько недель! – повышает голос он.
Снимаю куртку, кладу на пустой стул и сажусь рядом.
– Ты прав, – поднимаю руки в знак капитуляции.
– Прав, что ты плохой друг и вообще засранец, потому что звонишь мне, лишь когда припечет? – Скотт приподнимает бровь.
– С чего ты взял, что меня припекло?
– Я адвокат, Мэтью. И вот что мне любопытно: какого хрена ты отклонял все мои предложения встретиться после той выставки? Случаем, дело не в той брюнеточке с челкой?
– Кстати сказать, последний раз это ты меня продинамил. Ладно, оставим Грейс, я не о ней хотел поговорить, – твердо отвечаю ему.
Последнее, чего мне сейчас хочется, – это его далекоидущих выводов о нас с Грейс. Или, того хуже, оценивающих суждений знатока, от которых вскипит моя ревность. Со дня выставки многое изменилось. Теперь я не желаю, чтобы он касался Митчелл.
– Но ты избегал меня именно потому, что не желал говорить о Грейс и о том, что случилось у вас с Эмили.
– Хорошо-хорошо, согласен. Последнее время я хреновый друг.
– Ты и прежде не блистал. Вечно был чем-то занят, а на нас у тебя не было времени, – напоминает он со снисходительной улыбкой. – Значит, теперь случилось что-то иное. Почему-то твой сегодняшний звонок живо напомнил мне о прошлогоднем, когда тебя выперли из университета…
– Мне действительно нужна твоя помощь, Скотт, – признаюсь я.
Скотт щелкает языком. Его взгляд делается спокойным и сосредоточенным.
– Сначала закажи мне пиво. Светлое, двойной солод, спасибо.
Я всегда считала выражение «буря в стакане воды» несколько нереалистичным преувеличением. Однако, если принять во внимание крушение, которое терпит моя жизнь в последние недели, придется это мнение пересмотреть. Си У сказал, что у меня слишком много проблем, хотя он даже не в курсе большинства из них.
С чего начать? Я переспала с Мэтью Говардом и теперь не в состоянии перестать о нем думать. Он начал избегать меня как прокаженной, обращается со мной точно с падалью и на голубом глазу велит держаться подальше от его бабушки, будто я маньячка, преследующая больных старушек.
Между тем моя семейка готовит корзины розовых лепестков, дабы осыпать меня ими, когда я на Рождество переступлю порог родного дома с потрясающим мужчиной всей моей жизни, которого (спойлер!) девятнадцатого декабря еще нет в помине. Я отправила Элле отчаянный «SOS», но боженька Джим, должно быть, жестоко прогневался на меня. Сестра, уже уговорившая мать, что я остановлюсь у нее, не сможет дать мне приют. Некая коварная труба в ее ванной решила самоубиться и затопить полквартиры. Катастрофа эпохальных масштабов, трагическая и неустранимая, так что спать мне придется под одной крышей с матерью. Вместе с фантомным женихом. Да-да, с тем самым, несуществующим.
От Дэнни несколько дней ни слуху ни духу. Написал, что уезжает из Нью-Йорка по делам. Подозреваю, просто устал меня ждать и изобрел благовидный предлог. Видимо, я упустила единственный шанс завести роман с идеальным мужчиной ради нездорового влечения к самовлюбленному индюку.
Ну и финальный аккорд: в почте обнаружилось послание отца Коэна с приглашением на благотворительную вечеринку группы компаний «Эштон», куда входят «Розовые книги» и «Женщина в розовом». Очевидно, приглашение получил и Мэтью: беда никогда не приходит одна.
Итак, выяснив после энергичного обмена сообщениями, что не удастся сказаться временно, но глубоко недееспособной инвалидкой, выхожу из такси перед «Плазой», которая своим царственным великолепием высмеивает мою убогую жизнь. Делаю глубокий вдох, заставляя себя хотя бы пять минут не думать о путеводителе, который тонет в недоделках, как в трясине. Почему это происходит? Потому что мы с Мэтью не разговариваем. А кроме того, на город обрушилась волна полярного холода, из-за которого затруднительно проверить намеченные маршруты на местности. Не говоря уже о том, что через два дня мне придется отправиться в Алтуну и в Нью-Йорк я вернусь лишь двадцать восьмого декабря. Это значит, не явись я сегодня на вечеринку, рассердив Шарлотту и Фитца, нанесла бы себе смертельный удар.
Плотнее закутываюсь в шубку, пытаясь найти толику утешения в мягком белом мехе, и вхожу в патио отеля, увешанное венками и мигающими гирляндами.
«Думай о хорошем», – советует мне моя врожденная мудрость. Должно быть, она пожалела меня и решила восстать из мертвых. Что-то хорошее есть хотя бы в том, что в конце вечера я смогу поставить галочку против этого пункта, а завтра заняться главой о «Плазе».
Мороз кусает за ноги, проникая в высокий разрез черного платья, ноги уже болят от лакированных туфель на шпильках, одолженных Алвой. Обхожу дворик, пытаясь освоиться (ха-ха!), и присматриваюсь к гостям торжества, прибывающим сплошным потоком. Женщины торопливо оправляют шлейфы платьев и спешат по красной дорожке.
– Не желаете войти, мисс? – спрашивает меня кто-то из охраны. – Очень холодно. Или вы ждете своего кавалера?
– Ага, вроде того.
Добродушно улыбнувшись, отклоняю еще одно предложение пройти в вестибюль. Мне нужно убедиться, что Говард придет и желательно в здравом уме, учитывая его скотское поведение последние несколько дней. Кроме того, меня не слишком привлекает перспектива лезть в логово львов в одиночку. Пока я вновь пережевываю в уме его отповедь у клиники, перед отелем останавливается очередное такси, и оттуда, по милости Джима, выходит Мэтью собственной персоной: в идеальном смокинге под кашемировым антрацитовым пальто.
Одернув полы, он расплачивается с таксистом, оглядывается вокруг и идет ко мне. От его взгляда я краснею, хотя большая часть чересчур смелого, на мой вкус, наряда пока скрыта. Однако мне уже не тринадцать лет, застенчивой девочкой меня не назовешь (по крайней мере, не всегда), поэтому с вызовом смотрю ему в глаза. Он останавливается.
– Надеюсь, твое настроение улучшилось, – говорю, не здороваясь. – Потому что нам придется поднапрячься, убеждая всех, что путеводитель практически готов и успех ему гарантирован.
Мэтью кивает.
– Пора бы запомнить, что я не из тех, кто позволяет личным отношениям влиять на работу, – отрезает он и, посторонившись, протягивает руку. – Дамы вперед.
Входим в массивные двери из светлого дерева, за которыми – самый величественный холл, который я когда-либо видела. Огромная ель, псевдоклассическая мебель, длинная стойка ресепшена из полированного красного дерева, люстры, сверкающие гранеными каплями хрусталя, бархатная обивка кресел.
Администратор спрашивает наши имена, сверяясь со списком в элегантнейшей черной кожаной папке.
– Говард и Митчелл, – отвечает Мэтью.
Какое-то время уходит на поиски; наконец формальности улажены.
– Прошу сюда, господа. Лифт доставит вас в Большой бальный зал, где состоится праздничный ужин.
Благодарим, идем, куда было сказано, и в напряженном молчании ждем. Я рассматриваю носки туфель, Мэтью следит за тем, как сменяются цифры на табло.
– Послушай, мне жаль, если…
– Хотел сказать, что…
Начинаем мы в унисон и оба смущенно умолкаем.
– Сначала ты, – говорю.
– Я хочу извиниться за грубость, – произносит Мэтью, немало меня порадовав. – Ты всего лишь пыталась помочь, а я подумал: будет неплохо восстановить некоторую дистанцию, раз уж мы желаем оставаться профессионалами.
А желаем ли мы этого до сих пор? И прежде всего способны ли мы на это? Если «быть профессионалами» означает отказаться даже от товарищества, которое установилось у нас до секса, и от странного, но эффективного метода работы, у меня ничего не выйдет. Мэтью же, видимо, это дается без труда.
– Ты прав, – отвечаю не без горечи. – Мы должны ограничиться работой. Как и собирались.
Вновь повисает молчание.
– Сегодня придется потерпеть, – произносит после паузы он. – Воспользуемся ужином для путеводителя. О каких фильмах надо упомянуть?
Итак, меня просят быть профессионалом, а не капризным ребенком, ни за что не желающим отдавать игрушку, даже если это дорого ему обойдется. Хорошо, обратимся к разуму.
Открываются двери огромного лифта, всего в зеркалах и золоте, и мы заходим.
– Я кое-что почитала. По-моему, начать лучше с описания видов «Плазы» из Центрального парка, затем рассказать о Пулитцеровском фонтане на площади.
– Ты о фонтане, перед которым шафер читает Джонатану воображаемый некролог в фильме «Интуиция»?
– Да. Этот фонтан мелькает на заставке в «Друзьях» и при первом разрыве Кэрри с мистером Бигом в «Сексе в большом городе».
– Я бы еще упомянул «Сплетницу», – добавляет Мэтью.
– Уже, – киваю я. – Написала параграф о сцене, где Чак Басс появляется с букетом роз и подарками со всего света и признается в идиотской любви к Блэр Уолдорф.
– Я бы убрал прилагательное «идиотская», если не хочешь вызвать недовольство читательниц из Соединенных Штатов, а то и всего мира, – привычно подкалывает он меня.
– Убрать я могу, только думать так не перестану. Времена, когда я лила слезы над «Сплетницей» и воображала Чака мужчиной моей мечты, давно миновали, – отвечаю с улыбкой.
Лифт останавливается. Мы направляемся к гардеробу. Судя по дамам в шикарных бальных платьях с глубочайшими декольте, отопление жарит на всю катушку. Из зала доносится музыка.
– Я бы еще отметил «Босиком по парку»: молодой Роберт Редфорд, безупречная Джейн Фонда и отличная режиссура. Кроме того, «Смешную девчонку» шестьдесят восьмого года и «Какими мы были» семьдесят третьего, – перечисляет Мэтью, помогая мне снять пальто.
Когда я оборачиваюсь, от его взгляда весь мой «профессионализм» шатается. Его глаза прикованы к облегающему черному атласу корсажа. Покрой платья играет с асимметрией: длинный и узкий правый рукав и обнаженная левая рука, разрез, открывающий правую ногу, и ткань, скрывающая левую. Шлейф скромный, как и декольте, зато платье облегает, точно вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб тела.
– Сегодня ты в черном. Последовала моему совету… – Мэтью слегка запинается. – Ты… Тебе очень идет.
– Ты тоже выглядишь отлично.
В смокинге он похож на киноактера. Слегка поправляю ему бабочку. Мэтью напрягается, глядя на мой рот. Заправляю за ухо выбившуюся прядь волос, неубедительно повторяя себе, что должна – мы оба должны! – все это прекратить. Мы же профессионалы. Вздыхаю и покорно иду на эшафот.