Мэтью в буквальном смысле исчез. Отделался от меня торопливым сообщением, а потом не ответил на мои. Я спросила, что случилось, потом написала, что пусть хотя бы пошлет последние фото, я поработаю над рождественскими главами сама. Его молчание одновременно тревожит и раздражает: пунктуальный и педантичный профессор, которого я знаю, не исчезает, не отменяет рабочую встречу, не нарушает обязательств. Значит, случилось что-то очень плохое.
Приходится напоминать себе, что мы не пара. Но мы ведь коллеги и… друзья? О’кей, я понятия не имею, как определить наши отношения. Все равно он не должен был вот так… Его телефон не отвечает со вчерашнего дня, а когда раздается звонок из дома престарелых, я пугаюсь уже по-настоящему.
– Привет, Грейс, это Мелоди из «Дома милосердия». Ты, случайно, не знаешь, как связаться с Мэтью?
Сердце едва не выпрыгивает из груди.
– Что-то с мисс Роуз?
– Я не могу разглашать конфиденциальную информацию, вы ведь не родственница… Но она очень нервничает. Ночью плакала, давление подскочило, лекарства не помогают. Я пыталась дозвониться до Мэтью раз десять – он не отвечает.
С этого места мое беспокойство о судьбе Мэтта достигает размеров стихийного бедствия.
– Сейчас приеду, – кричу в трубку и вылетаю из дома.
Всю вторую половину дня я провожу с мисс Роуз. Читаю вслух «Чувство и чувствительность» ее любимой Остин, играю с ней в карты, и мало-помалу она успокаивается, хотя временами продолжает спрашивать, кто я такая и где ее муж или посылает проверить жаркое в духовке, пока мы не спалили весь дом. Поздно вечером она засыпает, а я возвращаюсь в Куинс, не зная, что же теперь делать. Через какое время можно обратиться в полицию с заявлением о пропаже человека? Погуглила, предварительно закрыв страницу с прогнозом погоды, обещавшую снегопад на все выходные, и напоминание нашего рабочего календаря, установленное Говардом. Мы опять отстаем. Ума не приложу, как мы сумеем закончить к девятому января. Так и слышу громыхание Шарлотты. Тем не менее в субботу вновь отправляюсь навестить Роуз.
– А-а, пришла подружка моего Мэтью! – восклицает та при виде меня и раскрывает объятия.
Не решаюсь противоречить, будь что будет. Она такая крохотная и хрупкая, словно девочка: узенькие плечики, волосы цвета слоновой кости.
– После вашего посещения ей стало лучше, – говорит Мелоди, протягивая Роуз таблетку и стакан воды. – Нормально проспала всю ночь.
– Чем сегодня займемся, Роуз? Может, почитаем?
Старушка не отвечает. Она внимательно смотрит мне за спину, сжимая мою руку. Ее глаза загораются.
– Пол! Мой Пол!
Мы с Мелоди оглядываемся и видим, что через общую гостиную торопливо шагает Мэтью. Взгляд направлен на меня, и могу поклясться, что дружелюбным его не назовешь.
– Мэтью, мы искали тебя вчера весь день! – негодует Мелоди, но тот не удостаивает ее вниманием.
Склоняется над бабушкой, оглядывая так тщательно, точно желает убедиться, что она цела.
– Пол, – повторяет Роуз, и Мэтт целует ее в щеку.
– Ты в порядке? – спрашивает с опаской.
– Да, эта милая девушка составила мне компанию. – Она улыбается, показывая на меня. – Мы хотели почитать, только я забыла, что…
– Теперь компанию тебе составлю я. – Он вновь переводит на меня серьезный взгляд. – Мелоди, по-моему, она устала. Отвела бы ты ее на диван.
Медсестра тоже понимает, что Мэтт в отвратительном настроении. Молча берет Роуз под руку и уводит.
– Ты куда подевался? – спрашиваю я.
Нечего глядеть так, будто я совершила что-то плохое.
– Был занят. И вообще, это не твое дело, Митчелл, – отвечает он холодным, презрительным тоном, каким не разговаривал со мной даже во время наших стычек. – Лучше скажи, что ты тут делаешь? Ценю твой интерес к моей бабушке, но сейчас он напоминает навязчивость.
Поднимаю брови, пытаясь скрыть, что наповал убита его резким тоном.
– Твоей бабушке вчера стало плохо. А поскольку ты исчез «по своим делам» и до тебя не могли дозвониться, они позвонили мне. Сегодня я просто заглянула проверить, как она.
Лицо Мэтью непроницаемо, он не говорит спасибо и даже не кивает в знак благодарности. Сухо объясняет:
– Я был за городом, телефон забыл дома. Очень мило с твоей стороны было приехать сюда в мое отсутствие, но дальше я сам.
Изумленно гляжу на него:
– Что бы с тобой ни случилось за последние сутки, Говард, ты ведешь себя как мудак.
– Приму к сведению, – равнодушно отвечает он.
Стою с открытым ртом еще секунду, затем Мэтью поворачивается ко мне спиной и уходит. Утратив дар речи, забираю со стула куртку и сумку и подхожу к Роуз попрощаться.
Рана внутри кровоточит от обиды, но я не собираюсь играть Мэтью на руку. Не стану ругаться и ни в коем случае не буду больше спрашивать, что случилось и почему он вдруг так ко мне переменился. Еще в среду мы вместе смеялись и кидались попкорном в полумраке кинотеатра, приправив все это томными взглядами, а сейчас смотрит на меня как на чужую. Не знаю, почему-то мне больно. Сердце физически болит.
– Мисс Роуз. – Подхожу к старушке, стоящей у окна с зажатой в кулачке цветастой занавеской.
Она оборачивается. Ее глаза сверкают, как при появлении «Пола».
– Смотри, милая, снег пошел! – восторженно восклицает Роуз.
Выглядываю в окно, выходящее во двор и сад. Да, вновь идет снег. Слышу шаги Мэтью.
– Пол очень любил снег, – мечтательно произносит Роуз. – И Рождество. Из-за Брэндона мы не праздновали Рождество долгие годы… но с тех пор, как маленький Мэтти переселился к нам, все стало просто замечательно. Господи, как же это грустно! Каждый ребенок должен иметь любящих родителей, которые дарили бы ему подарки. Эти двое просто негодяи, – заканчивает она серьезно.
– Бабушка, я Мэтти, – прерывает ее Мэтт, беря под локоть, но я уже поняла: речь шла о его родителях. – Пойдем сядем поближе к батарее, у тебя руки холодные.
– Не хочу сидеть, – сухо возражает Роуз, не двигаясь с места. – Мне нужно уйти, я обязательно должна отсюда уйти.
Она начинает нервничать.
– А с вами, молодой человек, я вообще незнакома! У меня сегодня встреча с Полом, мне нужно к нему!
Мэтью растерян. И выжат как лимон. Я не должна вмешиваться – он сам мне не велел, в конце концов, это его бабушка, – но я вмешиваюсь.
– Куда вы должны идти, Роуз? – спрашиваю я как можно милее.
– Я должна кое-что сделать вместе с Мэтти. – Она слегка дрожит, глаза лихорадочно блестят. – Ты знаешь Мэтти?
– Да, Роуз, – киваю, едва поспевая за ее временны́м слаломом. – Мы друзья. Скажи, что вы должны сделать?
– Он твой лучший друг?
– Ну, иногда мы ссоримся, но остаемся друзьями, – пытаюсь ободряюще улыбнуться.
– Мы с ним должны пойти в собор Святого Патрика. Мэтти обожает рождественские гимны, наверняка Пол нас там ждет.
– Холодно, бабушка, и уже темнеет, – вмешивается Мэтью.
Мне достаточно мельком взглянуть в его глаза, чтобы понять: он в растерзанных чувствах. Произошло что-то очень-очень плохое.
– Нет, мы должны идти, это важно! – настаивает Роуз.
– Но мы не можем, снег пошел.
– Разумеется, можем!
– Бабушка, мы даже не знаем, будут ли сегодня петь.
– Сегодня шестнадцатое декабря, – отрезает она, изумляя меня правильной датой, и показывает на календарь, висящий справа от телевизора. – Шестнадцатого декабря всегда поют гимны.
Похоже, она вот-вот расплачется. Беру ее за руку:
– Я сама отведу тебя в собор, хорошо? Только придется одеться потеплее: на улице холод собачий.
Роуз бормочет что-то согласное, а Мэтью зло шипит:
– Я же просил не вмешиваться.
– Предпочитаешь, чтобы у нее опять случилась истерика? – огрызаюсь я, и он затыкается.
Спустя полтора часа, то есть в седьмом часу вечера, мы все трое сидим на последней скамейке собора Святого Патрика. Перед алтарем, выстроившись рядами, поет детский хор. Их чистые голоса привлекли в церковь много верующих и просто замерзших.
Роуз зачарованно смотрит на детей, поющих «Гимн колокольчиков». Им лет по двенадцать-тринадцать, вокруг хора – красные венчики пуансеттии и искусно сплетенные гирлянды. Поют очень легко, голоса словно останавливают время. Ищу взгляд Мэтью. Его глаза, как и глаза Роуз, устремлены к нише алтаря. Могу поклясться, он только что тыльной стороной ладони утер слезу.
Хор переходит к «Gloria», и я отчетливо вижу, как еще одна слезинка исчезает в бородке Мэтью. Быстрым движением он ее смахивает, но слезы продолжают катиться. Чувствую соленый вкус его слез так, будто плачу сама. Права ли я, приведя в собор Роуз? Отчего такие сильные эмоции? Что значит для него этот день? Душу охватывает желание обнять его. Сейчас это мое единственное желание. Не важно, что случилось и почему он исчезал, я – рядом, я – с ним.
Роуз сжимает ему руку.
– Поплачь, Мэтти, легче станет, – говорит она ласково, словно знает, что с ним сейчас творится. – Ни о чем не волнуйся. В том, что случилось с твоим отцом, нет твоей вины. Дедушка смотрит сейчас на нас с небес и молится за тебя.
Делаю вид, что не слышу: нельзя нарушать их единение.
До конца службы мы сидим там, среди торжественных звуков, возвещающих приход Рождества. Лишь теперь я понимаю, как я изменилась с сентября и как сильно меня ранит непонятная боль мужчины, которого я прежде ненавидела, и утратившей память старухи, которая составляет всю его семью.