Ночью я так и не засыпаю: слова Брэндона жерновами перекатываются в голове. Продолжаю убеждать себя, что ничего не должен Ив, и словно наяву слышу голос дедушки. Голос, утешающий меня, успокаивающий после ночных кошмаров, убеждающий, что я не чудовище и не ошибка природы. Как я рыдал в его объятиях всякий раз, когда моя детская жизнь летела ко всем чертям.
«Что бы ты посоветовал, дедушка?» – мысленно спрашиваю у темноты. Однако его больше нет, решение должен принять я сам.
Ив не была им дочерью, но дедушка до последнего пытался ее спасти. Он отказался от этих попыток, запретив ей возвращаться, только ради моего блага. Всякий раз, когда после многомесячного отсутствия она объявлялась в нашем доме с очередным приятелем, таким же наркоманом и алкоголиком, дедушка давал ей приют и очередной шанс. Она рыдала, просила прощения, помощи, клялась, что «покончила со всей этой дрянью», хочет остепениться и воспитывать «своего малыша». Все это было ложью. Ив хватало на несколько дней, максимум на пару месяцев, потом она срывалась, и все начиналось сызнова.
«Это она тебя хотела». Неужели это правда? А даже если и так, что это меняет? Ив не сумела подарить мне и малую толику любви, побыть мамой хотя бы день. Я же ради нее чуть не погубил свою жизнь. Запятнал душу чувством вины, которую никогда не искуплю. Она мучит меня по ночам вот уже девятнадцать долгих лет. Мои родители – мой крест. Что же мне делать? Разыскать Ив и попытаться ей помочь? Или сделать вид, будто ничего не было, и предоставить ее судьбе? Не знаю.
Мэтью: У меня непредвиденные обстоятельства, встреча отменяется.
Кратко проинформировал Грейс, что мы не встретимся. Она спросила, что случилось, можно ли позвонить мне, не нужна ли помощь и все ли хорошо с бабушкой. Проигнорировал все ее вопросы. Она позвонила, но я не стал отвечать, и телефон смолк. Весь день и всю последующую ночь до самого утра я только и делал, что изводил себя. В голове теснились воспоминания, обычно хранившиеся за семью печатями.
Вот мне шесть лет, я заперт в машине. Пробую открыть дверцы, ничего не выходит. Мама с папой ушли, а я боюсь оставаться один. Уходя, они наорали на меня, велели сидеть тихо, а сами отправились грабить минимаркет в Браунсвилле: угрожая продавцу канцелярским ножом, похитили выпивку, поскольку были на мели.
Мне семь лет. У мамы ломка, она ревет, и я реву вместе с ней. Я голоден, в холодильнике шаром покати, в доме холодина, родители ругаются. Им нет дела до того, что у меня болит живот и я весь горю. На следующий день я уже почти не могу говорить. Вдруг чьи-то заботливые руки поднимают меня и кладут в кроватку. Когда я прихожу в себя, у меня на животе шрам, а врач говорит, что я счастливчик (это я-то?), потому что у меня был острый аппендицит.
На следующей неделе я вижу мать с синяками от побоев. Врачи вызвали социальных работников, те задают вопросы моим родителям, потом мне. Я хочу им сказать, что мой отец чудовище, что я его боюсь, не сплю по ночам, потому что он бьет маму и называет ее шлюхой. Я не знаю, кто такая шлюха, но он много раз повторяет это слово и орет, что она свистнула его деньги, чтобы накачаться одна.
Мне девять. Миссис Паттерн в черном пиджаке поверх разноцветной блузки говорит, что я не могу больше жить с мамой и папой и она отвезет меня в Бруклин, к бабушке и дедушке. Я счастлив, потому что люблю бабушку с дедушкой и мечтаю жить с ними. Но мать этого не желает. Кричит, что я ее сын, вырывает меня из рук бабушки Роуз и отвозит обратно в Браунсвилл. Обещает, что с наркотой покончено, но я ей не верю. Дом в Браунсвилле зарос грязью, лестничные клетки воняют, в нашей квартире три комнаты, в кухне на стене зеленая плесень, холодильник не работает, ванна вся оббита. Скучаю по дедушкиной библиотеке и бабушкиным пирогам с бататом. В школе учитель спрашивает, кем работает мой отец. Я молчу. Воровать – это работа? Барыжить наркотой – это работа? Что-то мне подсказывает, что лучше промолчать.
Мне одиннадцать. Я уже знаю, что живу в трущобе, мои родители преступники и нужно быть начеку, иначе не поздоровится. Однажды ночью мы просыпаемся оттого, что вернувшийся домой отец барабанит в дверь кулаками. Он весь в поту и трясется. Глаза оловянные. Говорит, что его ищут и ему надо на какое-то время залечь на дно. Не знаю, кто ищет моего отца, но молюсь, чтобы его нашли. Отец орет, чтобы я перестал на него таращиться и убирался в свою комнату. Что я охотно и делаю, но продолжаю слышать голос матери. Она в чем-то обвиняет его, о чем-то умоляет. Они ругаются. Звуки пощечин и ударов очень сильные, сильнее, чем прежде. Вылезаю из шкафа. От меня воняет, пижамные штанишки промокли, желтые капли текут на босые ноги, но мама воет безостановочно. Я боюсь, что на этот раз отец ее убьет.
Дверь комнаты скрипнула, но они не замечают. На часах три тридцать две ночи. Иду в кухню, открываю ящик буфета, вытаскиваю нож. Дальше – черная дыра. Ничего не помню. С тех пор, вот уже девятнадцать лет и три месяца, я открываю глаза в половине четвертого утра и обнаруживаю себя в той комнате, наполненной криками матери, моим надрывным плачем и воем полицейских сирен.
Решаю ехать в Браунсвилл. Телефонный номер Ив, который я нашел, неактивен. Постоянного прибежища, насколько я понял, у нее нет. Квартира, где мы когда-то жили, была социальным жильем. Ив утратила на нее право как осужденная преступница.
Когда мой отец загремел в тюрьму, а меня официально передали дедушке с бабушкой, Пол сказал моей матери: «Мэтт останется с нами. Даже не пытайся к нему приблизиться. Пройдешь курс детоксикации – сможешь видеться с ним раз в неделю, но жить он будет у нас». Эти слова, навсегда отпечатавшиеся в моей памяти, знаменовали начало моей новой жизни. Исток того человека, которым я стал.
Дедушка Пол был мягким, но энергичным. Когда он сердился, умел дать понять, что не шутит. С тех пор мать превратилась в некие кавычки, которые то открывались, то закрывались. Она возвращалась, уверяя, что чиста, нашла работу, завязала серьезные отношения и счастлива. После чего принималась за старое: наркотики, потеря работы, а «серьезные отношения» оказывались очередным вариантом Брэндона.
– Женщина, не умеющая любить себя настолько, что не в состоянии найти человека, который бы любил ее, уж точно не сумеет полюбить своего ребенка, – негромко говорила бабушка дедушке.
Золотые слова. В неумении любить себя Ив была неподражаема. Последняя история, о которой мне стало известно, произошла с ней три года назад. Она как-то узнала, что я поместил бабушку в клинику. Болезнь развивалась стремительно, и в доме престарелых за ней могли ухаживать лучше, чем я, вечно загруженный работой.
Ив заявилась в университет. Секретарша сказала, что меня разыскивает некая женщина. Назвала имя, и я ощутил страх и стыд, почувствовал себя грязным маленьким замухрышкой, которым когда-то был.
– Утверждает, что она ваша мать, профессор Говард, – с сомнением добавила секретарша.
У Ив была новая прическа, волосы выкрашены в вишнево-красный. Старая, слишком короткая, как у стриптизерши, одежда, изможденное лицо наркоманки.
– Что тебе от меня надо? – спросил я.
– Раз твоя бабка угодила в богадельню, мы можем продать квартиру. Чего ей пустовать? Старики, считай, мертвы. – Она улыбнулась щербатым ртом.
Приехала только потому, что ей требовались деньги. Ничего нового.
Мы стояли перед входом в здание гуманитарного факультета. Мимо нас спешили на лекции студенты. Мне была ненавистна мысль, что кто-то может связать меня с Ив, поэтому я старался говорить негромко, хотя подмывало заорать. Джинсовая куртка-болеро не скрывала темного пятна на шее. Сколько лет прошло, а она все так же в синяках. Под ложечкой у меня сосало, так хотелось ее спросить: «Зачем? Зачем продолжать измываться над собой, почему хотя бы не попытаться выбраться из зыбучих песков, в которые превратилась твоя жизнь?»
– Бабушка жива, – прошипел я. – Квартира записана на мое имя, но я не собираюсь ее продавать.
– Да она даже имени твоего не помнит, какая ей разница?
Я собрал все свое самообладание. Для меня разница была, и не Ив говорить о бабушке в таком тоне.
– Убирайся. Я не дам тебе ни цента. Никогда!
– Проблемы?
На плечо легла смуглая рука. Оглянувшись, я увидел перед собой высокого рябого мужчину с черными сальными волосами.
– Нет проблем. – Я сбросил его руку. – Моя мать уже уходит.
Хуан – так его звали – перевел взгляд с меня на Ив, достал сигарету и отошел, закуривая.
Однако Ив не сдалась. Она долго смотрела на меня, прежде чем сунуть мне в карман пиджака смятую записку:
– Мой адрес. Там ты меня найдешь. А квартира больше никому не нужна, Мэтью. Продай ее и поделим денежки, мне хватит тридцати процентов.
В конце концов она ушла. Записку с адресом я тогда бросил в ящик письменного стола. Потом, в коробке с канцелярской мелочовкой, забрал из своего кабинета после увольнения. Навестить Ив мне и в голову не приходило. По крайней мере, до сегодняшнего дня.
Собираюсь с духом, открывая дверцу такси. Браунсвилл – один из самых опасных кварталов Нью-Йорка. Бурые коробки социальных домов больше похожи на замызганные ульи, чем на многоэтажки. Чувствую на себе липкие взгляды шпаны – ребята развалились на скамейках, густо исписанных граффити. Когда-то здесь была детская площадка, теперь сюда сваливают грязный снег пополам с мусором. Если они думают меня напугать, напрасно надеются. Я здесь родился, а по моему отцу плакала тюряга. Именно Брэндон научил меня тому, что такое страх. Никого в жизни я не боялся так, как его. Не обращая внимания на шантрапу, направляюсь к нужному дому.
Лифт в нем – доисторический железный остов, исписанный ругательствами на испанском, английском и португальском. Эти многоквартирные вертепы – обиталище иммигрантов, по большей части латиноамериканцев. Тут обитают самые бедные жители Нью-Йорка. Повсюду чувствуется безысходность.
Машинально роюсь в кармане, хотя еще в такси заметил, что оставил телефон дома. Надеюсь, никто звонить не будет. Митчелл наверняка раздосадована моим внезапным исчезновением. Надеюсь, первой она мне не напишет. Лифт натужно ползет вверх. Обратно придется ехать на автобусе. Найти таксиста, согласившегося везти меня сюда, было очень непросто. На этих улицах легче наткнуться на нож, чем на «убер». Выхожу на двенадцатом этаже и содрогаюсь. Двенадцать лет я прожил в похожем доме с родителями, недостойными этого звания.
Две двери напротив лифта, остальные – вдоль длинного коридора. Нахожу номер 34, звоню. Понятия не имею, что меня ожидает. Изнутри слышатся надрывный плач ребенка и орущий телевизор. Дверь открывает девушка-латина лет восемнадцати. На руках – тот самый ребенок, весь перемазанный детским пюре.
– Hola, – здоровается она удивленно, но с недоверчивым любопытством.
Оценивающе оглядывает меня с головы до ног. Собираясь сюда, я постарался одеться как можно незаметнее: простая куртка, обычные джинсы. Впрочем, здесь даже обычное зачастую выглядит необычно.
– Язык проглотил? Кого ищешь? A quién estás buscando?
Плачущий ребенок хватается за позолоченное кольцо у нее в ухе, повторяя: «Мама, мама…»
– Déjame, quieto, Raúl, no llores[17], – рычит она на него.
Откашливаюсь, пытаясь вновь обрести дар речи. Вид этой девочки – удар под дых. Я словно встретился со своей семнадцатилетней матерью, которая не в состоянии ни вырастить сына, ни поддержать.
– Здесь еще живет Ив Рамирес?
– Ив? Года два не видела эту путану.
– Но ты ее знаешь? Не в курсе, где ее можно найти?
– Она жила с моим дядей Хуаном. Сбежала, когда его сцапали, а перед тем украла все деньги. Тебе она зачем?
В ее глазах вспыхивает интерес: девушка явно раздумывает, нельзя ли получить эти деньги с меня.
– Я адвокат ее сына, с ним она обошлась не лучше. Спасибо за информацию.
– Надеюсь, он заставит эту тварь дорого заплатить, – говорит девица и захлопывает дверь.
Ребенок вновь заплакал, я же обретаю некое подобие спокойствия. Предположим, я бы ее нашел – и что дальше? Что я ей скажу? Захожу в лифт, чувствуя себя в тупике. Искать здесь Ив – все равно что иголку в стоге сена. Хотя я могу сделать еще одну попытку.
Чертыхаюсь, проклиная собственную совесть. Хорошо бы на все наплевать, но бабушка с дедушкой привили мне чувство ответственности. Эгоистичный голосок настоятельно советует забить на Ив и возвращаться домой, но я решаю отправиться к Алише, двоюродной сестре матери, единственной ее живой родственнице, не считая моей бабушки и меня.