Я не должна плакать. Знаю это, но забиваюсь в туалет ресторана – размером со всю мою конурку, кстати, – и глаза мне жгут подступившие слезы.
Джим, ну почему Клэри такая стерва? Конечно, она знает, что я ее недолюбливаю (как и Элла, надеюсь), однако ее поведение – это ни в какие ворота! Жду не дождусь, когда она уберется в свой трехэтажный особняк с английским садом.
У нас с ней всегда были натянутые отношения, а после того, как братец ее мужа порезал бензопилой мое сердце, они и вовсе никакие. Потому что она обожает Маркуса и проводит больше времени с изменницей Кэролайн, чем когда-либо проводила со мной. Как представлю, что эта троица перемывает мне косточки, просто помереть хочется. Я, конечно, пережила боль разрыва, но, положа руку на сердце, не до конца. Хотелось бы посмотреть на Клэри в подобной ситуации.
Шмыгаю носом и чувствую себя ничтожеством: сижу на крышке унитаза, спрятав лицо в ладони, а за столом ждет мужчина, предложивший сыграть роль моего жениха лишь потому, что испытывает ко мне брезгливую жалость. Он защищал меня как лев. Не знай я, что все это фарс, его слова могли бы убедить даже меня, настолько правдиво они звучали. Я сама не помню, во что была одета на прошлой неделе, а он утверждает, будто в день нашей первой встречи у меня в волосах был карандаш. Сочинил на ходу, наверное. Но так хочется, чтобы это было правдой… И что это он говорил об иронии в моих журнальных заметках? Никто мне на это прежде не указывал, никто никогда не замечал булавочных уколов между строк. Не знаю, как смотреть на себя после этой лжи. Как на идиотку? Неудачницу? Мужчины, который бы действительно так думал, у меня никогда не будет. Из груди вырывается протяжный всхлип. Надо возвращаться за стол, сделать вид, что все о’кей, но я не могу, не могу себя заставить!
– Грейс, ты тут?
Вздрагиваю от неожиданности.
– Я слышу, что ты плачешь. Открой, пожалуйста.
Мэтью.
– Со мной все хорошо, – пытаюсь возражать, но прорвавшийся всхлип надламывает последнее слово, и оно звучит, как разбившаяся чашка.
– Ничего не хорошо, – не унимается он. – Открой дверь, прошу тебя.
– Придумай какую-нибудь правдоподобную отговорку и возвращайся за стол. Скажи Клэри… Не знаю, что у меня начались месячные или разболелся живот.
– Неплохая попытка, но лично мне плевать и на Клэри, и на ее Мистера Подкаблучника. Я сюда не ради них пришел. Открывай!
– Зачем?
– Затем что мне не нравится, когда ты плачешь, что бы ты там себе ни думала. Могу вернуться к ним, дать Тому в морду за то, что тебя спровоцировал, и сказать твоей сестрице, что платье отвратительно ее толстит… Или можем вернуться вместе, показав этим ничтожествам, что мы выше их.
В его словах – сила динамита, взрывающего плотину. Слезы продолжают катиться градом, но я нахожу в себе силы открыть защелку. Дверь приотворяется, и в крохотную кабинку заглядывает Мэтью.
– Спасибо, – говорит он тихонько.
– Вот уж не думала, что буду, сидя в сортире, оплакивать свою неудавшуюся жизнь перед Гондоном Мэтью Говардом, – мычу я.
Поднять глаза мне стыдно, так что вижу только черные кожаные туфли и темно-серые джинсы.
– Значит, я все еще гондон? – Он приседает и ласково убирает свесившиеся мне на глаза волосы.
– Н-нет, – выдавливаю признание. – Это я, я ничтожество. Клэри права. Ничегошеньки у меня нет, кроме кота, изничтожающего мое жалкое имущество, и дерьмовой работы. Да и той скоро не будет.
Мэтью поднимает за подбородок мое лицо и смотрит в глаза. Потом кончиком пальца утирает слезы, текущие по щеке:
– Никакое ты не ничтожество. В тебе масса всякого. Ты заноза в заднице, отчаянная спорщица, у тебя сомнительный вкус, но еще ты веселая, умная и готова противостоять кому угодно, не то что какой-то засушенной кривляке в платье-футляре. Не позволяй ей только загнать тебя в угол, заставив усомниться в себе.
До крови закусываю губу, чтобы опять не зареветь. Его пальцы продолжают гладить мое покрасневшее лицо.
– Когда она обо всем этом расскажет домашним… – Прихожу в ужас при мысли о предсказуемой реакции матери.
– В таком случае возвращаемся за стол, Митчелл, и возьмем над ними верх.
– Тебе-то это зачем? – Я качаю головой. – Ты и так вынужден работать с Митчелл, занозой в заднице, которую не перевариваешь, а теперь еще хочешь провести праздник в компании состоявшейся Митчелл два-ноль, которая забрасывает тебя каверзными вопросиками.
Мэтью смеется и протягивает мне руку:
– Ты подняла интересную тему, но говорю тебе, я готов в одиночку съесть индейку только для того, чтобы утереть нос Клэри.
Тоже смеюсь, в последний раз сморкаюсь и встаю на ноги. Мы покидаем кабинку. Дождавшись, пока я ополосну лицо, Мэтт вытаскивает из диспенсера на стене бумажное полотенце, смачивает водой и подходит ко мне:
– Погоди-ка.
Аккуратно проводит им по моим скулам. Взгляд у него внимательный.
– Там была тушь, – объясняет он, словно оправдываясь, и отступает на шаг.
– Ну да, – бурчу. – У такой неудачницы течет даже водостойкая тушь.
Свитер Мэтью всего на тон темнее его глаз.
– Ты опять в синем свитере, – говорю я.
– Серые закончились. – Он пожимает плечами, но, мне кажется, чего-то недоговаривает.
– И слава богу. Серый цвет скрывает твои достоинства, профессор.
Вновь улыбнувшись, Мэтт берет меня за руку:
– Митчелл, ты хочешь сказать, что я тебе нравлюсь?
– Я говорю, что мне нравится синий цвет.
Выходим из туалета. Наши пальцы переплетены, и это прикосновение меня успокаивает. Надо возвращаться за стол и закончить этот чертов обед. На выходе натыкаемся на поджидающую нас Клэри. Мэтт переводит взгляд с меня на нее, но руки не разжимает.
– Мэтью, я бы хотела переговорить с Грейс с глазу на глаз. Ты не против? – серьезным тоном просит она.
Невероятно! Можно подумать, это ее обидели.
– Прошу тебя, Грейс… – Голос слегка дрожит, отчего звучит почти искренне.
Теперь еще и «прошу». По-моему, Клэри ни разу в жизни ни о чем меня не просила. Приходится согласиться.
– Хорошо.
Мэтью оставляет нас одних, и мы обе скрываемся в туалете. Клэри вздыхает и выглядит чуть ли не опечаленной. Как же, ей испортили обед в честь Дня благодарения.
– Жаль, что ты не рассказала мне о своих карьерных успехах.
Ну разумеется. Рассказывать-то было не о чем. Мои успехи – выдумка Говарда. С другой стороны, даже если бы они имелись, почему я должна ей рассказывать? Клэри никогда не упускала шанса меня унизить. В душе поднимается обида. Интересно, как мы с сестрой докатились до таких отношений?
– По-моему, ты не слишком часто мне звонишь.
– Как и ты мне! – ощетинивается Клэри.
– Просто я, в отличие от тебя, не пытаюсь в каждом разговоре уколоть побольнее в чувствительные места. Если начистоту, Клэри, я вообще не понимаю, с чего ты на меня злишься. Маркус – брат твоего мужа, Кэролайн – твоя подруга, о’кей, я все это проглотила. Проехали. И что? Я-то в чем перед тобой провинилась?
Не знаю, как это вышло, но слова льются рекой, прорвавшей плотину.
– Я на тебя вовсе не злюсь, – начинает она, но мы обе знаем, что это неправда.
– Скажи это кому-нибудь другому.
Она, похоже, хочет возразить, но, передумав, принимается ходить взад и вперед, от раковины до двери одной из кабинок, нервно ломая пальцы.
– Ты всегда считала меня неудачницей, а когда мы с Маркусом порвали – не по моей вине, между прочим, – все вообще полетело под откос. Тебе не нравится, как я одеваюсь, Клэри, но какое тебе дело до моей одежды? Тебе не нравится, где я живу, как я причесываюсь, что ем и с кем общаюсь. Ты же моя сестра, ты должна просто любить меня, и все, даже если я недотягиваю до твоего совершенства!
– До моего совершенства? Ты хоть представляешь, чего мне стоит так выглядеть? – Она саркастически кланяется. – И при этом никогда не быть довольной собой? Поддерживать брак, который, по сути, непрерывный экзамен на звание хорошей жены? Четыре раза в неделю ходить в спортзал, месяцами не притрагиваться к мучному, посещать все спортивные матчи, на которые ходит муж? Я вовсе… Я не считаю тебя неудачницей, Грейс, – она качает головой, – но ты меня бесишь. Всегда бесила та легкость, с которой тебе все дается. Ты красива и позволяешь себе одеваться как пугало, поселилась в конуре, зато живешь собственной жизнью. Тебе не нужно благодарить какого-то паршивого мужика и ежеминутно доказывать ему, что всего этого достойна!
Теряю дар речи. Еще ни разу сестра не говорила с такой жестокой прямотой, и я машинально делаю шаг к ней:
– Клэри, ты ошибаешься, тебе совершенно нечему завидовать.
– Как бы не так! Ты единственная из всей нашей семьи решилась покинуть семейное гнездышко, броситься навстречу миру очертя голову. Отучилась в университете, самостоятельно нашла работу, тебе плевать на всех кумушек Алтуны, вместе взятых, тебя никогда не заботило, что подумают люди. Ты всегда была самой отважной из нас. Да, на девяносто девять целых девяносто девять сотых процента мы с тобой не сходимся. У тебя сомнительные вкусы, ты пренебрегаешь выщипыванием бровей, трескаешь мусорную еду и не толстеешь, и это всегда приводило меня в бешенство, потому что я не такая смелая. Ни за что не признаюсь в этом ни одной другой живой душе, но я всегда уважала тебя за твою жажду жизни. Во всяком случае, до недавнего времени…
Растерянно таращусь на нее. В глазах вновь защипало, в горле першит. Она действительно считает меня такой?
– Я… даже не знаю, что сказать. А что значит «до недавнего времени»?
Клэри едва заметно усмехается:
– Говоря начистоту, мне кажется, ты несколько сдала. Да, ты многого добилась за эти годы, теперь еще и карьера в рост пошла, но, по-моему, ты стала бояться жизни. Ты, которая вылезла на лед, толком не научившись стоять на коньках, и храбро кидалась к баскетбольному кольцу, играя с братьями в два раза выше тебя ростом. А теперь ты словно притухла.
Шах и мат. Отшатываюсь, пораженная этой новой, эмпатичной и дестабилизирующей вариацией моей сестры.
– Вовсе я не притухла. Живу, и все.
– И все? И не хочешь ничего большего? – язвит она. – Стабильных отношений, нового большого дома, реализации планов, семьи?
– Вот теперь узнаю старую добрую Клэри.
– А с ним у тебя серьезно? – не отстает она, показывая на дверь, за которой стоит Мэтт. – По-моему, отличный парень. Умный, язык подвешен и собой весьма недурен. Но мой тебе совет: прежде чем кидаться в омут, подумай, имеют ли будущее отношения с бывшим преподом. Не трать понапрасну время. Развлекись, если хочешь, но не увязай в бесплодной истории.
Осмыслить ее слова, ранящие, как бритва, я не успеваю: дверь распахивается, и в туалет влетает встревоженный Том:
– У вас все в порядке? Мы уже начали беспокоиться!
«Ты начал беспокоиться, что мы тут поубивали друг друга», – мысленно поправляю я.
– Все отлично. – Клэри улыбается: она уже вновь нацепила свою маску. – Возвращайся за стол, мы скоро.
Сухие, безапелляционные приказы. Клэри, как она есть.
Она подходит к раковине и моет руки горячей водой, глядя на мое отражение в зеркале. На моей физиономии – следы недавних рыданий.
– Грейс, хочешь пройтись завтра с нами по магазинам?
– Увы, я смогу купить лишь дешевку, от которой ты придешь в ужас, – пытаюсь улыбнуться.
Не знаю почему, но очень хочется пойти.
– Не сомневаюсь. И я скажу, что она тебе не идет. А вдруг на сей раз мне удастся убедить тебя приобрести хоть одну достойную вещь? А?
– Почему бы и нет? – киваю я. – Вдруг у тебя получится?