Мать не дает мне ни минуты покоя. Притом что мне, разумеется, не впервой простужаться и подхватывать грипп вдали от нее, хотя на сей раз болячка на редкость зловредная. Со вчерашнего вечера я большую часть жизни провожу в ванной в обнимку с белым другом. Моя карма решила, что я заслуживаю хорошенького жара – вероятно, во искупление недавних грехов. Не знаю уж, что было греховнее: бесстрастный поцелуй с Дэнни или страстный танец с Мэтью.
– Ты температуру мерила? Грейси, высокая температура может вызвать серьезные неврологические нарушения, даже судороги! Немедленно прими парацетамол.
Семь утра, а Сержантка уже на линии. Мое терпение вот-вот лопнет.
– Молли, прекрати этот психотеррор, – доносится голос отца.
– Не встревай! Ты-то что об этом знаешь? Я поставила на ноги шестерых детей – ты вообще представляешь, сколько простуд, гриппов и колик в животе я вылечила?
– Куда мне. Ты же ставила их на ноги в одиночку.
– Перестаньте, а? – устало прошу я. – Мне нужно просто пару дней отдохнуть, и все пройдет.
– Без лекарств…
– Мам, да принимаю я лекарства, – нагло вру я (моя аптечка совершенно пуста). – Мне нужно отдохнуть, поговорим попозже, хорошо? И под «попозже» я не имею в виду «через десять минут»!
Остается лишь молиться, что отец, этот святой человек, сумеет обуздать материнские рефлексы Сержантки.
– Ну хорошо, – сдается она. – Только свари себе горячий бульон. Не заставляй меня приезжать в Нью-Йорк. Грейси, ты знаешь, что я так и сделаю, если в ближайшее время ты не поправишься.
– О, нисколько не сомневаюсь, мам, – лепечу я, благодаря небеса, что она меня не видит. – До вечера.
Она принимается было инструктировать меня напоследок, как остановить рвоту и сбить жар, но я имитирую сбой на линии и отключаюсь.
Портер запрыгивает ко мне на колени, сворачивается клубочком. На мне до безобразия удобная розовая пижама в пряничных человечках. Сейчас бы имбирного пряничка… Жаль только, что мой желудок решительно против и при одной мысли о еде отвечает приступом тошноты. Так, хватит о жратве, пора с полчасика вздремнуть. Сон – лучшее лекарство, верно?
Сворачиваюсь под толстым пушистым одеялом, кот с восторгом устраивается у меня между ног. Дрыхнуть – любимейшее его занятие; больше, чем спать, он любит разве что драть диван.
Включаю телевизор и, убрав звук до минимума, листаю каналы, пока не натыкаюсь на стареньких «Друзей». Вскоре образы и голоса начинают тускнеть, а потом и вовсе исчезают за плотным черным пологом сна.
Когда я просыпаюсь, вся комната залита светом, а часы показывают без десяти двенадцать. Но что-то не так, потому что зубы стучат и какой-то отбойный молоток раскалывает череп пополам. Издаю протяжный стон, чувствуя в груди странный дискомфорт. Это всего лишь жар, Грейс. От высокой температуры еще никто не умирал.
Стараясь не паниковать, нащупываю на столике термометр. Пискнув, он обнуляет предыдущие показания, и я сую его под мышку. Портер запрыгивает на меня. Он довольно эгоцентричный кот, но, похоже, чувствует, что со мной творится неладное, и смотрит так, словно я вот-вот отдам концы. Не исключено, что размышляет, кто теперь будет служить ему открывашкой консервов.
– Ты мне не поможешь, – шепчу я, почесывая его за ушами.
Термометр опять пищит. Смотрю. Температура явно хочет побить мировой рекорд. Мне нужны лекарства, но Алва работает не покладая рук над специальным выпуском сериала, а Си У укатил с Джошем в Филадельфию. Я одна-одинешенька, всеми брошенная, умирающая. Мой хладный труп найдут только через несколько недель, когда техасский владелец этой конуры выбьет дверь своими…
Хватит, хватит, хватит!
Сейчас встану, оденусь и схожу в аптеку, как взрослый самостоятельный человек. Иного выхода нет.
Сажусь, нащупываю ногами пушистые тапочки, и тут звонит телефон. Если это опять моя мать, клянусь, вышвырну его в окно. На экране имя Мэтью. Прежде чем ответить, соображаю, что я натворила, изможденная вчерашним рвотным цунами.
– Извини! – первое слово, которое я произношу.
– Я решил было, что тебя похитили инопланетяне, но потом подумал: на черта им сдалась эта невыносимая Митчелл? – Судя по тону, он сильно раздражен, хотя мог бы для начал поинтересоваться, что случилось.
– Мне жаль, что я тебя продинамила, но…
– Я торчу перед «Баббиз» уже сорок минут. Если не ошибаюсь, мы намеревались поработать над главой о «Дьявол носит Prada»?
– Если бы ты проявил каплю выдержки и дал мне закончить, уже знал бы, почему я не пришла. – Стараюсь говорить твердо, но в горле першит, и мой спич обрывается жестоким приступом кашля.
– Тебе нехорошо? – Тон Мэтью сразу меняется.
– Всего лишь небольшая температура и тошнота, – выкручиваюсь я. – Заснула и забыла, который час…
– Небольшая – это сколько?
– У меня уже имеется чересчур тревожная матушка, – пытаюсь ответить я, но сгибаюсь в новом приступе кашля. За ночь пакет «Гриппозная трагедия» дополнился болью в горле. – Короче, не переживай. Постараюсь поскорее встать на ноги, мы всё успеем.
– Грейс, какая у тебя температура?
С каких пор Мэтью обо мне беспокоится?
– Ну… тыдва… – бормочу в трубку, надеясь, что он не разберет.
– Сто два?![15] – повторяет он, прекрасно разобрав. – Ничего себе. Ты одна?
– Да, но я прекрасно справляюсь! – заверяю его.
– Ты уже приняла жаропонижающее? – спрашивает он, не обращая внимания на мои слова.
– Нет еще, – бурчу я. – Дома ничего не нашлось, но у меня та… такие антитела, что…
– Диктуй точный адрес, – обрывает он повелительным тоном.
– В этом нет никакой необходимости, Мэтт.
Отлично, мы переходим к уменьшительно-ласкательным! Похоже, температура еще поднялась, раз я не контролирую собственный язык.
– Грейс, либо я начинаю обзванивать все многоквартирные дома в окрестностях Атенс-сквер, пока тебя не найду, либо ты облегчаешь мне задачу и называешь адрес.
От такой решимости в его голосе я колеблюсь: сейчас я не в том состоянии, чтобы затевать спор с Говардом, хотя, возможно, это улучшило бы мое самочувствие.
– На Тридцатой, двадцать пять – двадцать шесть, – сдаюсь я после секундного размышления, оправдываясь тем, что мне действительно нужно лекарство.
Не Мэтью же мне нужен, правда?
– О’кей, буду через полчаса. Сиди в тепле и приготовь себе попить чего-нибудь горячего. Увидимся.
Звоню в дверь. В одной руке у меня пакет с лекарствами, во второй – коробки с едой. Наверное, я слегка переусердствовал, но ее голос по телефону мне очень не понравился, а мысль, что она совершенно одна и о ней некому позаботиться, не понравилась еще больше.
Замок щелкает, и я вижу Грейс. Она закутана в серое одеяло поверх пижамы, судя по розовым штанам, выглядывающим из-под флисовой мантии. Нос красный, губы потрескались, под глазами мешки, свисающие чуть ли не до колен. Растрепанные каштановые волосы кое-как собраны в пучок. Краше в гроб кладут. Она не преувеличивала, говоря о высокой температуре.
Грейс смотрит на бумажный пакет, потом на коробки.
– Мог бы и пяток парамедиков захватить, – шутит она. – Спасибо.
Протягивает руку, чтобы все забрать, но я мотаю головой:
– Я не курьер. Позволь мне войти и продолжить то, что начал.
В ее взгляде, несколько затуманенном болезнью, вспыхивает хорошо знакомый мне упрямый огонек, и я успокаиваюсь.
– Извини, я не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Ты уже и так самым невежливым образом напросился ко мне по телефону, а теперь еще настаиваешь…
– Грейс, – прерываю я ее, делая шаг вперед, – давай доспорим в другой раз. Дай мне войти, пакеты неудобные.
– Не нужна мне ничья помощь, – по-детски упрямится она, хлюпая носом.
– Уйду, как только ты примешь лекарства и что-нибудь съешь. Я принес готовый бульон, дай я его хоть разогрею и немного поухаживаю за тобой.
Она моргает блестящими от жара глазами, пораженная кротостью, с которой я ее уговариваю. Наконец отходит от двери, пропуская меня внутрь. Победа! Я оказался прав, сделав выбор в пользу мягкости. Зная Грейс, не сомневаюсь: мы могли бы топтаться на пороге и спорить еще полчаса, а она едва держится на ногах.
Грейс и правда живет в однушке. Единственная дверь, скорее всего, ведет в ванную. Половину комнаты занимает угловая кухня со столом и четырьмя разноцветными стульями, а на второй половине – диван, тумбочка с телевизором и ширма, за которой виднеются полутораспальная кровать и гардероб. На стенах – фотографии в рамках. Квартира – точная копия самой Грейс: настоящий цветовой торнадо и хаос разбросанных вещей.
– Извини за бардак, – бормочет она, забирает у меня пакеты и ставит их на стол.
– Скажем так, от обилия вещей у моего обсессивно-компульсивного расстройства голова кругом, – начинаю было я, но меня прерывает комок рыжей шерсти, бросающийся под ноги.
Должно быть, это и есть ее знаменитый кот.
– Это Портер, он не жалует незнакомцев… – начинает она, но замолкает.
Фраза полностью противоречит удовлетворенному мурчанью, которое раздается, когда я наклоняюсь и чешу кота за ухом.
– Извини, что ты сказала? – весело смотрю на Грейс.
– Подлый предатель. – Она грозит Портеру пальцем. – Ты только что заработал неделю строгой диеты.
Смеюсь и помогаю ей разбирать пакеты.
– Парацетамол, – читает она этикетки на коробочках, – пищевые добавки, витамины, средство от тошноты, спрей для горла, порошок от простуды… У меня простой грипп, Мэтью, а не воспаление легких!
Не слушая ее, раскладываю на столе лекарства в порядке приоритетности, что не ускользает от Грейс. Вновь шмыгнув носом, она заявляет:
– Даже не пытайся! В этом доме подушки не сортируют по цветам, а пыль только приветствуется.
Качаю головой:
– Помолчи немного, хорошо? Иначе твое горло никогда не пройдет.
Кладу ладонь ей на лоб. Она вздыхает – не знаю, от злости или облегчения, – и шепчет:
– У тебя рука холодная.
– А ты вся горишь. Сейчас разогреем бульон, ты немного поешь и примешь парацетамол.
Кивнув, она топает к кухонному шкафчику, но я останавливаю ее за руку. От этого прикосновения по спине пробегают мурашки.
– Посиди, я сам. Просто скажи, где у тебя кастрюля.
Грейс повинуется. Выдав мне инструкции, она садится за стол и смотрит на меня, положив подбородок на сложенные домиком руки. Разогреваю куриный бульон, который мне сварили в ближайшем ресторанчике, и ставлю перед ней чашку.
– Где ты его взял в такой час?
– Мы же в Нью-Йорке. Самое замечательное в этом городе, что тут можно найти все, главное – знать, где искать.
– Но сейчас два часа дня, – возражает она.
– Сразу видно, что ты из Пенсильвании, Митчелл. Здесь нет никаких расписаний. Я заглянул в пару греческих ресторанчиков, подкупил в одном повара и за двадцатку получил бульон.
– Двадцать баксов?! – восклицает она в ужасе.
Достаю из сушилки чистую ложку и кладу рядом с дымящейся чашкой.
– Твое здоровье стоит каждого потраченного доллара.
Черт, надо завязывать с подобными фразочками. Добавляю:
– Так что ты обязана как можно быстрее вновь сделаться стервой.
Грейс подносит ложку ко рту, дует на нее. Беру остальные коробки и сую их в холодильник.
– Что там?
– Гостинцы. Они тебе понадобятся, когда пройдет тошнота и тебе станет получше.
– А поконкретнее нельзя? – не отстает она.
Поворачиваюсь к ней спиной – якобы надо упаковать коробки в холодильник.
– Когда я в детстве болел, бабушка посылала дедушку за порцией тирамису в бруклинскую пиццерию «У Джулианы», которая отчаянно конкурировала с находящейся по соседству пиццерией «У Гримальди». Это был мой самый любимый десерт. Когда жар спадал, я получал награду в виде тирамису. В другой коробке – курица с миндалем для восстановления сил.
– Это лучше, чем жидкие супчики Сержантки, – пытается иронизировать Грейс. – Спасибо, Мэтью.
Закрываю дверцу холодильника. Мы с ней какое-то время смотрим друг на друга.
– Знай моя бабушка, что ты заболела, она бы сама тебе такое приготовила – после всего, что ты для нее сделала.
Грейс опускает взгляд в чашку, шмыгает носом. Ее губы и щеки раскраснелись от горячего.
– Если ты пришел потому, что чувствуешь себя обязанным…
– Я пришел потому, что хотел прийти, – прерываю я ее. – Пей быстрее и давай попробуем сбить температуру. Ты удивишься, но мне совершенно не нравится видеть, что ты растеряла весь свой сарказм.