– Да блин, – вырывается у меня.
Я уже второй раз пытаюсь сделать снимок, и у меня опять ничего не получается.
– Когда Мэтью Говард прибегает к ругательствам, это означает, что у нас проблемы. – Грейс оставляет парапет, откуда любовалась панорамой Манхэттена, и подходит ко мне.
Вновь пытаюсь перемотать пленку, пусть ценой потери ее части, и сделать снимок. Увы, ничего не происходит. Ни единого знакомого звука, говорящего о том, что аппарат работает как до́лжно.
– Что-то застряло, – растолковываю я Грейс.
Ее брови недоуменно поднимаются.
– А починить ты не можешь?
– Очевидно, нет, иначе бы уже починил. Или как по-твоему? – раздраженно огрызаюсь я.
Она мрачнеет и отходит на пару шагов.
– Прости, – срывается у меня с языка. – Он обошелся мне в целое состояние, и я к нему очень привязался.
С каких это пор я перед ней оправдываюсь? Наверное, с тех самых, когда с неожиданной легкостью и откровенностью рассказал ей то, о чем не говорил даже Эмили и Скотту.
– Может, отнести в какую-нибудь мастерскую? – Грейс пытается говорить дружелюбно.
– Я бы сначала сам попробовал разобрать и посмотреть, что к чему.
– Если хочешь, можем присесть на скамейку…
– Нет, это надо делать в темной комнате: свет уничтожит отснятый материал.
– Ясно. Тогда делать нечего.
– Не хватает панорам города на закате и в сумерках, – размышляю я.
– Думаешь снять на телефон? – скептически спрашивает Грейс.
– Нет, конечно! – Подобная мысль приводит меня в ужас. – Давай заедем ко мне, я возьму другой фотоаппарат.
Только увидев ее изумленное лицо, понимаю, что́ сейчас сморозил. Я пригласил Грейс к себе домой? Серьезно?
– По-моему, нам лучше вернуться сюда завтра. К тому же погода не очень. Сам же говорил: небо серое, краски будут ужасными.
Тут не поспоришь. Однако идея привести Митчелл к себе домой не оставляет меня. Я просто не желаю с ней сейчас расставаться.
– Положим, в сумерках цвет неба ничему не помешает, даже напротив. И потом, как твои ноги завтра вынесут еще один поход?
Грейс пожимает плечами:
– А где ты живешь? Далеко?
– Одна остановка на метро.
– Ну хорошо, поехали, – соглашается она после секундного раздумья.
Осознаю все эмоциональные последствия появления Грейс в этом доме, лишь когда мы переступаем порог. Здесь я вырос, в этих стенах хранятся мои воспоминания о бабушке и дедушке, все, что у меня от них осталось. Я перетащил кучу своих коробок в их комнату, а сам поселился в детской, где когда-то жил ребенком, а потом подростком. До меня тут жил мой отец.
– Снимай куртку и располагайся, – говорю Грейс, проходя вперед. – Я постараюсь побыстрее. Если фотоаппарат сломался, парень, который мне его продал, услышит о себе немало лестного, вот я просто клянусь.
Грейс с любопытством оглядывается, стягивая красную парку. Рассматривает отполированную до блеска кухонную мебель, диван с бабушкиными думочками, разложенными по цвету, полку с пластинками, расставленными в строгом алфавитном порядке.
– Твоя аккуратность граничит с патологией.
– Что нервирует такую неряху, как ты?
Она подходит к книжным шкафам, стоящим у правой стены, проводит пальцем по корешкам, читает названия, стоя против света.
– Решено, нанимаю тебя в домработницы.
– Беспорядок в доме означает беспорядок в голове.
– А мне говорили, что это признак творческой личности, – возражает она.
– Я, значит, недостаточно творческая личность на твой вкус? Хочу напомнить, что всю эстетику в наш путеводитель привношу я.
– Ты, как всегда, сама скромность. – Грейс разглядывает корешки десятков романов. – Это все твоего дедушки?
Положив «Роллейфлекс» на стол, подхожу к ней:
– Да, многие были его.
Заметив прошедшее время, она отводит взгляд своих шоколадных глаз.
– Он умер пять лет назад от рака кишечника, – стараюсь говорить бесстрастно.
– Мои соболезнования, – тихо произносит Грейс, легонько проводя ладонью по корешку старого издания «Великого Гэтсби».
– Не хочу об этом говорить, – добавляю я, чувствуя, как сжимается сердце.
– Прости, не хотела лезть тебе в душу.
– Ты и не лезла, – заверяю ее.
Это правда. Я сам рассказал ей о смерти дедушки, все вышло совершенно естественно. Протягиваю руку к «Великому Гэтсби», на котором еще лежит ее ладонь. Наши пальцы соприкасаются, Грейс отступает на шаг и прижимается спиной к полкам. Я возвышаюсь над ней, ее огромные глаза смотрят в мои, губы слегка приоткрылись. Беру книгу Фицджеральда и нехотя отступаю. Так хочется зарыться в эти длинные, сладко пахнущие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вдохнуть запах, притиснуть ее к этим полкам, прижаться к ней самому…
– Вот начало всего, – показываю ей обложку.
– Ага, – кивает она. – Когда я обнаружила, что ты самый ненавистный мне мужчина и преподаватель на свете.
– И до сих пор так считаешь?
Ничего не могу с собой поделать. Хочу узнать, что теперь думает обо мне Митчелл, и точка.
– Ну-у, – длинные темные ресницы дрогнули, – ты действительно тщеславный всезнайка.
Смотрим друг на друга. Мы стоим слишком близко. Она делает шаг. Я делаю шаг. И вновь умираю от желания ее поцеловать. Оно вроде мурашек по коже или как петля, связывающая меня с ней. И узел затягивается всякий раз, когда мы спорим.
– А ты та самая стерва, которая когда-то вошла в мой кабинет и принялась хамить.
Ее грудь под шерстяным свитером-оверсайз чуть-чуть касается моей. Этого невинного прикосновения достаточно, чтобы я представил, как срываю с нее этот дурацкий полосатый свитер, наклоняюсь и поглощаю ее всю, дюйм за дюймом, до самого пояса джинсов.
– Что мы делаем? – Голос Грейс хриплый, надтреснутый от дрожи.
– Я просто на тебя смотрю.
Она медленно поднимается на цыпочки, чтобы уменьшить разницу в росте. Мои губы касаются ее лба, пальцы скользят по рукаву ее свитера.
– Не надо, Мэтью, – выдыхает она, когда я убираю ей волосы за плечо и ласкаю обнаженную кожу шеи. – Надо остановиться…
– Знаю, Грейс, но ты сама усложняешь мне задачу, – жалуюсь я и, проведя кончиком мизинца по изгибу ее подбородка, слегка его приподнимаю.
Мои губы на расстоянии вздоха от ее губ. Это раззадоривает и убивает. Ее грудь соприкасается с моей, ее живот прижимается к моему паху, где уже все затвердело. Полдюйма пустоты между нами то исчезают, то вновь появляются, ее руки робко гладят мои предплечья, и пунцовый румянец на щеках все ярче…
– Твои духи сводят меня с ума, Грейс, – шепчу я. Мои губы скользят по ее виску, потом по векам. – Я узнаю их запах из тысячи… Быть рядом с тобой ужасно утомительно.
– И с тобой, – отвечает она, не отстраняясь.
– Если ты немедленно не отодвинешься, я тебя поцелую. И на этом не остановлюсь. Митчелл, я умираю от желания попробовать на вкус каждый дюйм твоего тела, почувствовать, как ты кончишь.
К черту рассудок. Пытка, которой мы себя подвергаем, не имеет с ним ничего общего. Я просто должен признаться себе, что хочу ее трахнуть прямо здесь и сейчас, у этого книжного шкафа, на кухонном столе… Да где угодно!
– Почему… – начинает она, но закончить фразу ей не удается.
Обхватываю ее лицо ладонями. Я в одном вздохе от того, чтобы приникнуть к ее губам. И тут за окном грохочет так, что мы оба подпрыгиваем и оборачиваемся. Грейс, упругая, как пружина, отскакивает. Второй удар грома разрывает небо.
Начинается ливень. Вовремя, ничего не скажешь. В какой тупейшей комедии главный герой настолько невезуч, что абсолютно все, даже погода, против него? О’кей, у нас глобальное изменение климата, но подобный потоп – это уже слишком.
– Мне надо идти, – твердо говорит она, решительно направляясь к дивану, где лежит ее куртка.
– Дождь, – останавливаю я ее. – Подожди, пока не кончится. Не хотелось бы, чтобы работа над путеводителем замедлилась из-за того, что ты промокнешь и подхватишь грипп.
Она на миг задумывается, закусив губу. Ту самую, к которой я собирался приникнуть всего минуту назад. Смотреть на нее физически больно, и я не знаю, возблагодарить или обругать небо за то, что удержало нас от неразумного поступка.
– Одолжи мне зонтик, – не отступает Грейс, хотя в ее тоне слышится сомнение.
С красноречивой гримасой киваю на окно, за которым настоящее светопреставление: ветер бьет в стекло водяными струями.
– Не смотри на меня так, Митчелл, я тут ни при чем.
Она фыркает и складывает руки на груди. С каких это пор растянутый полосатый свитер выглядит настолько секси?
– Можешь переждать у меня, пока ливень не кончится.
– По-моему, идея так себе, – возражает она слабым голосом.
Беру со стола фотоаппарат и показываю на дверь, за которой находится моя темная комната:
– Я пойду поработаю. Если держать дистанцию, ничего не случится.
Она слегка краснеет и пытается это скрыть.
– Тогда я пока перечитаю записи.
– Погоди. – Передаю ей свой рюкзак. – Возьми мой ноутбук – удобнее работать, чем на планшете. Пароль – «Юный Холден», слитно.
– Сэлинджер? Серьезно? – Она улыбается. – Как это на тебя похоже, Говард.
– Ага, значит, на моих лекциях ты не только спала или принимала дурацкие телефонные звонки, Сахарный Пончик.
– Нет, профессор. – Она склоняет голову набок. – Время от времени ваш назойливый голос меня будил.
Подавив неуместный смех, скрываюсь в чулане и принимаюсь за работу над сегодняшними снимками. «Роллейфлекс» сейчас лучше не трогать: моя концентрация, после резко оборвавшегося момента близости, оставляет желать лучшего. Все мысли – лишь об упущенном шансе. Боюсь, какое-то время я смогу думать только о ее губах.