Если мой план состоял в том, чтобы дождаться конца ливня, а потом свалить, он с треском провалился. Уже восьмой час, за окном хоть глаз выколи, а на Нью-Йорк с неба льется второй Гудзон. Мэтью до сих пор торчит в своем царстве растворителей и проявителей, а я в шестой раз перечитываю одну и ту же строчку из собственноручно написанной главы, посвященной местам съемок «Неспящих в Сиэтле», и не понимаю ни единого слова.
Господь всемогущий, мы же почти поцеловались!
И не так «почти», как после «Деликатесов Каца», а по-настоящему ПОЧТИ. Не хватило какой-то десятой части вдоха, чтобы наши губы соприкоснулись. У меня плавились ноги (и не только ноги) от волнения, возбуждения и… Как же мне хотелось, чтобы он меня наконец поцеловал и… не останавливался.
От его хриплого, чувственного голоса, выдавшего желание, у меня сжимались бедра, и пришлось напрячь всю силу воли, чтобы самой не начать сдирать с него одежду. Как, ради всего святого, мы дошли до жизни такой? Что сталось с моей распрекрасной стратегией «скажем нет лишнему дофамину»?
Не могу ответить на эти вопросы. Впрочем, как посмотреть. Один ответ во плоти и крови материализуется на пороге во всей своей обескураживающей простоте.
– Напрягает эта тишина, – говорит Мэтью, и непонятно, на что он намекает.
Подходит к столику, на котором красуется винтажный проигрыватель:
– Ты не против, если я поставлю музыку?
– Да вроде бы нет…
– Я приму любой ответ, Грейс, только умоляю, не лепечи, как слабоумный ребенок.
– Нет, я не против музыки, – делаю вторую попытку. Выходит получше.
Его длинные тонкие пальцы пробегают по конвертам и выбирают один. Мэтью аккуратно вытаскивает пластинку. Лучше бы он сейчас стягивал с меня трусы! Он поднимает иглу, ставит пластинку на проигрыватель, и через мгновение гостиная наполняется музыкой, которая заглушает дождь, хлещущий по улицам Бруклина, и гром, раскалывающий небо надвое. Незнакомая мне песня с привкусом шестидесятых, женский голос сладко и мелодично выпевает блюз.
– Дина Вашингтон. – Мэтью называет имя певицы, точно читая мои мысли, прислоняется спиной к светлому шкафу и, скрестив руки на груди, глядит на меня.
– Пластинки тоже дедушкины?
– Нет, бабушкины. Она любила музыку и фильмы больше, чем писаные строчки. Извини, что опять цитирую великих, но она частенько повторяла фразу Генри Миллера: «Музыка – это штопор для души». Она говорила так, когда я ныл, что эти песни – старье.
– Однако теперь ты сам их слушаешь.
– Я научился их понимать. В них есть все: любовь, отчаяние, страсть, а иногда и борьба целого народа. «That’s All There Is to That»[13], – добавляет он, цитируя название песни. – Одна из моих любимых.
Говард отлепляется от шкафа и подходит ко мне. Продолжаю сидеть за столом. Он протягивает мне руку, слегка кланяется и с обезоруживающей улыбкой спрашивает:
– Потанцуете со мной, мисс Митчелл?
Это должно было прозвучать глупо и старомодно. Я должна была отказать, надеть куртку и гордо уйти.
Вместо этого я встаю и подаю ему руку. Мэтью тянет меня за собой. Мы огибаем диван и начинаем танцевать на ковре между книжным шкафом и уютным кожаным креслом. Он нежно прижимает меня к себе, а я безропотно позволяю делать с собой все, что ему угодно: трогать, держать, вести… Сначала наш танец похож на топтание на одном месте, потом Мэтт заставляет меня повернуться вокруг оси, сделав пируэт. Принимаюсь смущенно смеяться и вновь приникаю к его груди, которая грозит превратиться в самое уютное место в мире, если мы не прекратим все это немедленно.
– Я не буду тебя целовать, – шепчет он, склонившись к моему уху. – Сгораю от желания, Грейс, но не поцелую тебя до тех пор, пока сама не попросишь.
– Мы не…
– Не должны, – заканчивает он.
– Тогда почему до сих пор танцуем?
Утыкаюсь носом в его свитер, вдыхаю его запах.
– Еще одна песня, и все, – обещает он, когда звучит «I’m Thru With Love».
– Надеюсь, она хотя бы длинная, – бормочу я, и он коротко смеется.
Его низкий смех отзывается в моей груди.
Мэтью напевает мне слова, а когда песня заканчивается, он, как обещал, мягко меня отстраняет. Отсутствие контакта с его телом тут же вызывает приступ тоски.
– Хочешь посмотреть фотографии последних дней? – предлагает он, не сводя с меня глаз.
– Честно говоря, мне не до них, – признаюсь я, почти не дыша. – Не сейчас.
– Понимаю. Танцевать с тобой оказалось куда труднее, чем я думал, Грейс. Мне самому нужно отвлечься.
«Попроси тебя поцеловать», – говорят его глаза, но, как бы мне ни хотелось, слова не выговариваются. Знаю, что завтра буду жалеть, однако он же Мэтью Говард, мы возненавидели друг друга с первого взгляда. Вдобавок в тот единственный раз, когда я попыталась кому-то довериться после разрыва с Маркусом, все закончилось полным фиаско. До сих пор чувствую на губах горький вкус слез, которые текли, пока я в панике бежала в общежитие. Не стоит еще сильнее коверкать себе жизнь и психику. И вообще, я встречаюсь с Дэнни. Одни отношения за раз – золотое правило.
– В субботу вечером я встречаюсь с Дэнни, – вырывается у меня. – А с тобой мы просто коллеги, через два месяца работа будет окончена и мы распрощаемся. Не нужно все портить ради секса, о котором утром мы оба пожалеем.
Пытаюсь рассуждать разумно, пряча страх за словами, звучащими для меня самой как жалкое оправдание. Мэтью отшатывается, сжимает зубы и кивает:
– И правда, это стало бы катастрофой. Больше никаких двусмысленных танцев.
Едва он произносит эту фразу, меня пронзает боль жесточайшего разочарования. Не знаю, чего я на самом деле хочу, ясно одно: это физическое притяжение между нами совершенно неуместно.
– Я должен закончить проявку.
– Хорошо.
– Ты со мной или займешься текстом?
Все, что мне сейчас нужно, – это бежать отсюда сломя голову, особенно после того, как окончательно поняла, что между нами ничего быть не может, и прочла подтверждение в его лице.
– О’кей, пусть будет фотолаборатория, – сдаюсь я.
Мэтью ведет меня в темную комнату. Следующий час мы проводим в полумраке, лишь красная лампочка позволяет различать силуэты предметов.
Мэтью показывает, как проявлять пленку и как потом окунать ее в фиксаж. Смотрю на негативы влюбленных пар, пойманных его объективом на улицах Нью-Йорка, – бегущих, растрепанных, целующихся, смеющихся – и снова понимаю, что у Мэтта в самом деле редкий талант. Голос Дины Вашингтон, поющей «Manhattan», идеально сочетается с кадрами, снятыми в Центральном парке, на единственной его прямой аллее, покрытой ковром из сухих бурых листьев.
Когда мы выходим на свет, пластинка давно кончилась и шум дождя кажется еще громче, еще настойчивей.
– Я лучше пойду, иначе совсем поздно будет, тогда и такси не поймаешь.
– Оно обойдется тебе в кучу денег.
– Выхода все равно нет. Метро в это время совершенно исключается.
– Можешь переночевать здесь, – предлагает он. – Я посплю на диване, а ты на моей кровати. Приставать не буду, клянусь тебе.
– Не хочется злоупотреблять гостеприимством…
Не хочу мучить ни тебя, ни себя – вот это было бы правдой.
– Тогда можем поработать над текстом. Ты на своей стороне дивана, я на своей.
– Все равно слишком близко.
– У меня огромная сила воли, – улыбается Мэтью. – Но сначала давай закажем какой-нибудь еды. Как ты на это смотришь?
– Положительно. Но мне придется нарушить цветовую гамму твоих подушек, – поддеваю его я, пытаясь разрядить обстановку, и попадаю в цель: Мэтью хохочет.
– Маньяк порядка закроет один глаз.
Улыбаюсь в ответ, взволнованная перспективой остаться у него на ночь. Уже зная, что будет тяжеловато не попросить… не умолять его взять меня прямо на этом диване. В свою защиту могу сказать только, что сила воли всегда была моей ахиллесовой пятой.
В двенадцатом часу мы все еще погружены в редактуру, окруженные пустыми коробками из-под пиццы и фотографиями Мэтью. Необходимо выбрать подходящие фото сейчас, не откладывая до последнего дня перед сдачей второй части текста. Назначенная отцом Коэна дата – двадцатое декабря, до начала рождественских каникул.
– Мне вот эта нравится.
– Слишком темная. – Мэтью качает головой. – Передержана.
– Зато сильная. Объятия в окружении бродвейских афиш, – возражаю я. – Мы просто обязаны ее включить.
– Погоди-ка.
Мэтью тянется за чем-то справа от меня и случайно задевает мое бедро, затем руку. Даже от таких мимолетных контактов меня бросает в дрожь.
– Извини, – бормочет он, продолжая тянуться куда-то. – Ага, вот они.
В его руке – ворох фотографий.
– Здесь должен быть вариант с правильной выдержкой.
– Когда ты начал фотографировать? – спрашиваю я, пока он перебирает снимки.
– В старшей школе, но тогда я использовал цифровую камеру. Потом, уже в университете, прокачался, – рассеянно отвечает Мэтью.
– И? – отнимаю у него фотографии.
– Почему ты спрашиваешь?
– Просто удивляет, насколько хорошо тебе удается поймать интимные моменты чужой жизни.
– Ну конечно! Ведь это противоречит твоей версии о бесчувственном профессоре Гондоне.
– Вот именно.
Он бросает на меня острый взгляд:
– Я расскажу, как начал фотографировать, только в обмен на твое признание.
– Какое же? Грязное и постыдное или личное и мелодраматическое?
Мэтью привстает, потянувшись за бутылкой пива, и давит своим коленом на мое. Прикосновение слишком затягивается. Оно явно не случайно. Живот жарко сжимается.
– Не играй со мной, Митчелл, – предупреждает он, и я краснею.
Треклятый дождь, треклятое изменение климата, треклятая моя карма. Как сопротивляться, когда он так на меня смотрит?
– Хочу узнать, откуда взялась твоя страсть к кино и желание стать сценаристкой.
Ну, это лучше, чем «поведай свои эротические фантазии обо мне».
– Идет. Но сперва ты.
– Да ты прямо стратег. Собираешься скормить мне легонькую полуправду?
– Я не стратег, но предусмотрительна. – Подтягиваю колени к подбородку и устраиваюсь поудобнее, готовая слушать.
– В детстве я был молчуном.
– С трудом верится, учитывая потоки слов на лекциях и вообще твои полные архаики речи.
– Это сейчас. А в детстве я был очень закрытым и плохо завязывал отношения… Милый подарочек, включенный в пакет травматологических услуг, оставленный мне родителями.
Смотрю на него искоса. О родителях хочется расспросить подробнее, но я боюсь, что он замолчит. Теперь я хочу только одного – разговаривать с ним. Что бы ни произошло с тех пор, как мы пришли в его дом, не важно, я не желаю, чтобы это заканчивалось.
– Читал я запоем, но книги, которые мне нравились, не особенно подходили для бесед с одноклассниками.
– Что ты читал?
– Жюля Верна, Джека Лондона, Марка Твена…
– Еще бы ты находил общий язык с мальчишками, – улыбаюсь. – Этим книгам лет по сто, а то и больше!
– Это классика приключений. – Сердитый взгляд.
– О’кей, а как у тебя с тем, что опубликовано в районе нулевых? Ты что-нибудь слышал о Гарри Поттере?
Он только хмыкает:
– А что читала ты, Митчелл?
– Дай подумать. – Копаюсь в памяти. – «Сумеречная сага», Софи Кинселла, в таком роде…
– Стоп. – Взгляд его синих глаз приковывает меня к месту. – Так-то ты ненавидишь романы о любви, маленькая лгунья?
– Говард, мне было четырнадцать, я еще не понимала, какое надувательство эти ваши близкие отношения, – отбиваюсь я.
– Пустые отговорки.
– Не отвлекайся, если хочешь взамен выслушать меня.
– На втором году старших классов дедушка Пол посоветовал мне пойти на школьные курсы фотографии. Сначала было трудновато вписаться в группу, однако постепенно я сдружился с ребятами и по-настоящему увлекся. На Рождество бабушка с дедушкой подарили мне цифровой «Никон». Фото он делал жуткие, однако я не сдавался, таскал его везде и снимал, снимал, снимал. Вот таким было мое начало. Я не умел рассказать о своих чувствах словами, зато научился показывать, не открывая рта, что я вижу и переживаю.
– Мне нравится то, что ты видишь, – выпаливаю я. – В смысле, твои фото для путеводителя, – оправдываюсь, краснея. – Они очень красивые.
Окончательно смутившись, отвожу взгляд.
– Твоя очередь, Сахарный Пончик. Но не надейся, что удастся заговорить мне зубы.
– Ладно, – бормочу я. – Кинематографом меня увлек отец. Я люблю обоих родителей, но с мамой мы как день и ночь, даже разговариваем с трудом. А папа нашел способ общаться со мной с помощью кино.
– Почему вы с матерью не ладите?
– Сержантка – человек старой закалки. Считает, что ты должна развиваться, набираться опыта и тому подобное, но главная цель в жизни – брак и дети, и чем больше детей, тем лучше. Сама она, реализуя этот сценарий, наштамповала их целых шесть.
– Прости, как ты ее назвала?
Замечательно. Кажется, я ненароком использовала ее боевое прозвище.
– Так мы с братьями прозвали маму, когда еще были маленькими. Она прекрасная женщина, веселая, упорная и воспитала нас всех неплохо… За исключением Клэри. Та еще сучка.
– А отец?
– Ничего общего с мамой. Кроткий, уравновешенный. Маленькой я могла проспать весь день, а после десяти вечера не смыкала глаз, и он оставался со мной на всю ночь. Мы сидели в каморке под лестницей и смотрели видеокассеты. Сначала детские мультики, потом настало время для «Сияния», «Таксиста», «Побега из Шоушенка», «Форреста Гампа», «Гражданина Кейна»…
– И ты поняла, что хочешь писать для кино?
Не знаю, когда это произошло, но замечаю, что мы опять сидим близко. Голова Мэтью лежит на диванной спинке, он смотрит на меня. Если бы я придвинулась хоть на дюйм, наши ноги соприкоснулись бы. Интересно, каково это – их переплести?
– Я единственная из всех моих братьев и сестер уехала учиться далеко от дома, – признаюсь я. – Единственная, кто получил диплом и сидит без работы.
– Эй, – он шутливо тычет меня кулаком, – не преуменьшай, будь любезна, статус нашего великолепного путеводителя!
Я со смехом поднимаю руки:
– Да-да, это была великая мечта моих родителей – чтобы я шаталась по Нью-Йорку в поисках романтических локаций.
– Семья была против твоего отъезда?
– Больше всех меня поддерживал папа. Он всегда говорил, что Алтуна слишком мала для меня, что я никогда не удовлетворюсь жизнью, которую ведет, к примеру, Зак, ставший офицером местной полиции и…
– Так твой брат – коп? Господи, как я счастлив, что мы с тобой ограничились перебранками и не перешли от слов к действиям. Три брата, один из которых – коп!
– Строго говоря, сейчас мы не ссоримся, – замечаю я.
– Воспринимаю это как затишье перед бурей. – Его рука вновь задевает мою.
– Только представь себе издевательства, которым я подвергнусь – единственная, кто закончил престижный университет, на что семья потратила кучу денег. Пока остальные обзаводились семьями, надежной работой и ипотекой, я писала заметки о прыщах, наставления домохозяйкам и советы, как лечить простуду гомеопатией. И это не говоря о том, что живу в квартире под лестницей, – бормочу я и тоже кладу голову на мягкую спинку дивана, уставившись в потолок.
– На мой взгляд, – не соглашается Мэтью, – нужно обладать немалой храбростью, чтобы броситься в неизвестность, преследуя свои цели и рискуя потерпеть неудачу, а не продолжать жить в безопасном и теплом гнездышке, оставаясь несчастной.
Поворачиваюсь к нему. Наши головы – на спинке дивана, глаза смотрят в глаза.
– Мне нравится твой подход, – тихо говорю я. – Но я еще и единственная, кто не замужем. Для моей матери это, пожалуй, самое большое мое преступление после побега из дома.
– Ты же самая младшая. И потом, лучше жить в одиночестве, чем с первым встречным.
– Объясни это Сержантке, – прячусь за саркастической улыбкой, между тем как под свитером покрываюсь гусиной кожей от напряжения в его взгляде.
– Тебе пора в кровать, – говорит Мэтью после краткого молчания.
– Мне и здесь хорошо, – возражаю я.
– Посмотрим кино? На «Нетфликсе» есть «Криминальное чтиво».
– Обожаю сцену танца.
– Предупреждаю: я могу уснуть, не дождавшись конца, – зевает Мэтью.
– Рискну.
Мы оба так и засыпаем на диване. Когда открываю глаза, по экрану бегут финальные титры, а Мэтью легонько похрапывает рядом со мной: его голова у меня на плече, длинные ноги свисают с подлокотника.
Ко всему, что я узнала о нем сегодня, добавляются еще две небольшие детали. Во-первых, во сне он храпит совсем тихо, можно сказать – деликатно. Во-вторых, мне очень хорошо в его объятиях.
Надо бы встать, отправиться в постель, которую он для меня постелил, и тем самым увеличить расстояние между нами, но этот диван, кажется, сделан специально для нас: мы трое идеально друг другу подходим.