МЭТЬЮ

– Белое тебе совершенно не к лицу.

Подразумеваю ее парик. Мы покидаем «Вингстоп» и идем по Деланси-стрит. В руках у Грейс огромная картонная коробка с жареной курицей. Я ограничился овощами в кляре и уже их доел.

– Галантность – одно из достоинств, которые я больше всего в тебе ценю, Говард, – отвечает она и, не обращая внимания на мою иронию, сует в рот кусок курятины.

После чего делает то, что стремительно отправляет меня прямиком на околоземную орбиту – облизывает пальцы, один за другим. Я почти ощущаю на своем языке вкус крупинок соли и, боже, ее губ… Когда они умудрились стать моей идеей фикс? Грейс Митчелл невыносима, недисциплинированна, заноза в заднице и тому подобное. Тем не менее…

И тем не менее в той кабинке мне хотелось сорвать с нее костюм русалочки, не раздумывая ни о чем, раздвинуть ей бедра, забросить одну ее ногу себе на плечо и подарить небывалый оргазм, после чего грубо кончить ей в рот, наплевав, что нас могут услышать. Хотелось припечатать ее к зеркалу и делать с ней все, что…

Нет. Увольте. Подобные фантазии о Митчелл – нонсенс.

– Я вызову такси. Поездка в метро в такой час да еще в одиночку как-то не вдохновляет.

Ее реплика возвращает меня в реальность. И это хорошо, потому что от ярких фантазий о нашем с ней сексе в раздевалке у меня встал. Совершенно не ко времени.

– А который теперь час?

После парада мы еще какое-то время гуляли, разглядывая людей в карнавальных костюмах, тусующихся около клубов и ресторанов.

– Половина первого.

– И ты уже собралась домой? Хочешь баиньки, малышка Митчелл?

Лично мне, черт побери, совершенно не улыбается теперь с ней расставаться.

– Не особо. – Она пожимает плечами. – Но что тут делать-то? Только не говори, что нуждаешься в моем обществе, профессор.

– Еще чего! – Изображаю саркастический смех. – Однако, если учесть, что мое терпение и так уже давно лопнуло, хорошо бы этим воспользоваться и найти что-нибудь любопытное для путеводителя.

– Поздравляю, остроумный предлог. Но глава о Нижнем Ист-Сайде закончена, нам тут не на что больше смотреть.

– Я уже готов на стенку лезть оттого, что приходится все время исправлять твои ляпы. Параграф о спикизи пришлось вымарать полностью, настолько непотребно твое описание.

– И ничего оно не непотребно! – возмущается она, размахивая куриной ножкой, словно палицей.

– «Бестолково» звучит лучше? – Стараюсь не смеяться, но дразнить ее очень забавно.

Грейс мученически возводит очи горе.

– Такси. Немедленно. Даже быстрее! – возглашает она и принимается копаться в сумке в поисках телефона. – Слушай, Джим Керри, этот костюм весит целую тонну! – рявкает она и неловко перекидывает русалочий хвост через плечо.

– А чем Джим Керри-то провинился? – спрашиваю.

Она искоса глядит в мою сторону:

– У Бога и Джима Керри куда больше общего, чем ты думаешь.

При этом у нее столь фанатичное выражение лица, что я хохочу.

– Профан нечестивый – вот ты кто, – повышает голос Грейс. – Лишь немногие избранные знают правду: Джим Керри – лик Господа на земле.

Она произносит этот абсурд с таким видом, словно объясняет нечто общеизвестное. После чего вновь облизывает пальцы, и мне приходится закусить губу, чтобы не захихикать, как кретин.

– Эта штуковина правда страшно тяжелая. – Она переступает с ноги на ногу, напоминая мне в этот момент детеныша тюленя.

– Просто выкинь его. Свой я давно выкинул. Если, конечно, ты не собираешься его носить, – подсказываю я, вспомнив облегчение, которое испытал несколько кварталов назад, избавившись от вялого надувного пениса.

– Шутишь? Твоя глупость обошлась мне в сто пятьдесят девять долларов! Я продам его, даже если придется ходить с ним от двери к двери!

Она набирает номер вызова такси, но я хватаю ее за руку, за что получаю яростный взгляд.

– Говард, меня утомляет, что ты повадился вторгаться в мое личное пространство.

– Посмотри сюда, – показываю на табличку с названием улицы. – Норфолк-стрит. По моим данным, где-то здесь скрывается спикизи. Предпочитаешь покончить со всем этим одним махом и прямо сейчас или вернуться сюда в другой раз и провести со мной лишний вечер?

Она тяжко вздыхает, комкает картонку из-под курицы и не глядя отправляет в мусорку, как заправская баскетболистка.

– Оказывается, я гуляю в компании Леброна Джеймса.

– Болею за «Сиксерс» с пяти лет, – гордо сообщает она. – Не забывай, что я выросла с тремя братьями.

– Надо же, и тут мы не сошлись. Всем известно, что единственная команда в НБА, за которую стоит болеть, – это «Никс», а сейчас тебе просто повезло, – киваю на мусорный бак.

– Хм, я думала, что наш культурненький Мэтью Говард, всегда говорящий как по писаному, с утра до ночи только и делает, что зубрит цитаты, дабы производить впечатление на наивных девушек. С каких пор у тебя находится время следить за спортом?

– Я цитирую вовсе не для того, чтобы производить впечатление. К тому же по твоим словам выходит, будто ты как раз одна из тех девушек, на которых я пытаюсь произвести впечатление. Немного самонадеянно с твоей стороны, нет?

Ее глаза превращаются в два узких лезвия. Вот-вот искромсает меня на мелкие кусочки.

– Так ты заучиваешь их по ночам? Бедняга!

– У меня фотографическая память, – терпеливо объясняю я. – Достаточно один раз прочесть, чтобы запомнить на всю жизнь. Например, несколько недель назад я встретил упоминание о некой «Бэк рум» и теперь практически уверен, что заведение находится в доме номер сто два по Норфолк-стрит.

Речь уже не о том, чтобы продлить приятный вечер, а о том, чтобы доказать маленькой стерве, что я не верблюд.

– Все равно я уверена, что ты ночами напролет готовишься, надеясь произвести впечатление, – продолжает настаивать на своем Грейс.

– На кого? На тебя, что ли? – делаю я шаг к ней.

Она остается на месте. Эта шутка может выйти мне боком, но сдаваться я не намерен.

– Сам ответь на свой вопрос, Говард. Лично мне кажется, что ты нарезаешь вокруг меня круги.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Стоим совсем близко, наше дыхание учащается. И наши бесконечные споры представляются мне лишь долгой прелюдией флирта, который я не могу себе позволить.

– Если бы я хотел тебя завоевать, Грейс, я бы просто негромко прочел тебе стихи Жака Превера… Что-то вроде:

– Но мы не целовались. И никогда не поцелуемся, – так же негромко произносит она, и я почти вижу свое отражение в ее зрачках.

Как это мы оказались так близко друг к другу?

– И я никогда не шептал тебе на ухо любовное стихотворение Превера, посему ты совершенно не рискуешь быть соблазненной.

ГРЕЙС

В темноте хлопает дверь, и на улицу вываливается смеющаяся парочка. Пьяные Джокер и Харли Квинн без косичек. Пошатываясь, они в обнимку поднимаются по ступенькам, как будто из-под земли. Шум заставляет нас отшатнуться друг от друга. Мэтью ликует:

– Я, как всегда, прав!

– И какое же пророчество великого всезнайки сбылось?

Пытаюсь привести дыхание в порядок, чтобы не умереть от гипервентиляции после того, как этот поганец ловко сократил безопасное расстояние, разыграл карту любовной поэзии и опьянил своим чертовым запахом.

– Эти двое вышли из подвала, – объясняет он. – Однако здание кажется давно заброшенным. Наверняка это маскировка.

Говард указывает на глухую дверку, скрывающую лестницу, по которой поднялась парочка.

– А по-моему, это крайне подозрительное местечко, куда мне не стоит соваться.

– Потому что ты не провела надлежащих исследований. Тут вход в спикизи, точно тебе говорю.

Он решительно направляется к дверце, открывает ее и спускается внутрь, исчезая из виду.

– Замечательно! – бурчу я.

Какой смысл торчать тут одной? Проклиная день, когда согласилась заняться путеводителем, тоже спускаюсь по узкой лестнице. Мы с Говардом оказываемся в длинном коридоре; впереди черная дверь. Боженька Джим Керри, если пришел мой час, пусть это будет быстро и безболезненно.

Мэтью стучит.

– Никто не откроет, – говорю я. – Или откроет серийный убийца с топором.

– Ты такая оптимистка! – восхищается он.

Ответить не успеваю: дверь приоткрывается, и в щель выглядывает парень.

– Места есть? – уверенно спрашивает Мэтью.

– Сколько вас? – спрашивает этот тип, одетый во все черное.

– Двое.

– Пароль.

Я недоверчиво моргаю. Это шутка? Последний раз я слышала, чтобы кто-то требовал пароль, когда пересматривала «Гарри Поттера». Там его спрашивала Толстая Тетя. Вот и отлично, думаю злорадно, сейчас все закончится, никто никуда нас не впустит. Однако Мэтью молчит, словно о чем-то усердно размышляет, и произносит:

– Контрабанда.

Парень кивает и распахивает дверь:

– Добро пожаловать в «Бэк рум».

Говард Всезнайка действительно знал пароль.

Мы в заведении, словно явившемся из двадцатых годов прошлого века. Изумительный бар во французском стиле, на стенах – картины эпохи Возрождения, у камина из дикого камня – камчатные и бархатные кресла. Повсюду разбросаны мягкие диванчики и персидские ковры. Спикизи располагается на двух этажах. От люстр и бра исходит мягкий, теплый оранжевый свет, подчеркивая изумительную атмосферу двадцатых.

– Поняла? – шепчет Мэтью, подходя ко мне. – Моя фотографическая память пригодна не только для обольщения девиц.

– Разумеется, человек, использующий слово «обольщение», не мог не знать пароль подобного вертепа.

– Что ты, собственно, имеешь против моего лексикона? – Мэтью направляется к стойке.

– Нахожу его крайне претенциозным.

– Что будете пить? – спрашивает бармен.

Я не без интереса разглядываю обстановку. Многие столики заняты, но они расположены довольно далеко друг от друга, и общая атмосфера пронизана духом не вполне законной интимности.

– У вас есть меню? – интересуюсь я.

Стало интересно, какие коктейли может предложить такое странное место.

Говард испепеляет меня взглядом, будто я только что грязно выругалась, и торопливо говорит:

– Мне светлого пива.

Бармен наклоняется за стойкой, а Говард шипит мне на ухо:

– Словосочетание «сухой закон» что-нибудь тебе говорит, Митчелл?

Мысленно соединив воедино «контрабанду» и стиль двадцатых, я соображаю, что мы угодили в своеобразный исторический анахронизм. Кто его, блин, знает, какие коктейли были в ходу сто лет назад?

– Для мисс – «Кровь и песок», – добавляет Мэтью.

Ну разумеется, знает он.

– Располагайтесь, ваш заказ сейчас принесут.

Осматриваемся в поисках свободного столика. Мэтью замечает его у камина:

– Прошу.

Усаживаемся в бархатные кресла. Негромко наигрывает винтажная музычка.

– Дюк Эллингтон, «It Don’t Mean a Thing». Эпоха свинга многим ему обязана, – важно поясняет Мэтью.

– Знаешь, твоя способность всегда все знать немного бесит.

– Это секретный бар, сохранивший изначальную обстановку, – продолжает он не моргнув глазом. – В двадцатые здесь находился клуб для джентльменов, куда можно было прийти и тайком выпить. Обрати внимание, – он показывает на принесенный официанткой поднос, – бутылки завернуты в бумажные пакеты, а все коктейли подаются в чайных чашечках.

Сжимаю пальцами жестяную крышечку, пытаясь придумать достойный ответ, прежде чем он поймет, до чего я очарована этим заведением.

– Мой преподаватель по креативному письму сказал бы, что твои сказки безнадежно захламляют историю.

Подношу чашку к губам и отпиваю большой глоток. Надо же понять, из чего составлен коктейль.

– Виски, вишневый ликер, сладкий вермут и апельсиновый сок, – перечисляет Мэтью, словно прочитав мои мысли. – А к чему были сказки?

– Профессор, ты никогда не слышал о золотом правиле «показывай, а не рассказывай»?

– А, ну да, ты же училась на сценарном. Кстати, очень любопытно было бы прочитать твой шедевр, раз уж Дэнни было можно.

Коктейль обжигающе-сладкий, мне он очень нравится, хотя я никогда не признаюсь, что Мэтью угадал мой вкус.

– Опять двадцать пять? Не знаю, льстит мне или пугает то, что ты помнишь имя Дэнни.

Он отпивает пива. Музыка сменяется песней, я узнаю незабываемый голос Луи Армстронга.

– У тебя появился воздыхатель, Сахарный Пончик. Сей факт нужно было отметить красным в календаре, – парирует он.

– Ты-то тут при чем? Знал бы ты, сколько парней у меня было, заикой бы сделался.

– Ни разу не видел тебя в кампусе с парнем. Если ты тайно не встречалась с вампиром, боящимся солнечного света, никого у тебя не было.

– Так ты, выходит, еще и следил за мной?

– Просто ты всегда была на виду. Особого внимания не обращал, не обольщайся, кроме случаев, когда ты устраивала представления на моих лекциях.

– Слушай, не устраивала я ничего, ясно? По крайней мере, нарочно, – защищаюсь я, но вдруг замечаю, как он таращится на мои губы, и невольно краснею.

Мэтью берет свое кресло за подлокотники и двигает якобы поближе к огню, оказавшись при этом совсем рядом со мной. Он ругается или флиртует? Грань между тем и другим столь тонка, что у меня начинает кружиться голова. Впрочем, может быть, это из-за виски. Он меня специально подпаивает, чтобы заморочить и застать врасплох. Вполне в его духе.

– А если бы ты обращал на меня внимание, Говард, то заметил бы, что я встречалась с кучей парней и посещала все вечеринки кампуса, – вру не моргнув глазом, – главное, чтобы голос звучал убедительно.

– Тогда понятно, почему на экзаменах ты не могла толком ответить ни на один вопрос, – саркастически усмехается он. – И чем же вы занимались на вечеринках?

– Я танцевала, – пожимаю плечами и отпиваю еще глоток. – Парни в очередь выстраивались, чтобы меня пригласить, – пускаюсь во все тяжкие. – Еще мы играли в игры вокруг выпивки и секса.

Печальная история заключается в том, что за все четыре студенческих года я побывала всего на нескольких вечеринках. Да и то так напивалась, что потом ничегошеньки не помнила. Никакие очарованные парни вокруг меня не собирались и… Ладно, признаюсь уж: я ни разу ни с кем не танцевала. Игры – да, были. Мой обширный опыт кинопросмотров весьма помогает фантазировать на подобные темы.

– Интересно, – тянет Говард, и я не понимаю, поверил он мне или нет. – И какую же игру ты предпочитала, мисс Митчелл? Тебя целовали бессчетное количество раз во время игры в бутылочку, не так ли?

– Ради всего святого! – на автомате выдаю я и прикусываю язык. – В смысле, разумеется, свою порцию поцелуев я получила, но моя любимая игра была намного, намного жестче. Я бы даже сказала, там требовалась тонкая стратегия.

– Страсти какие! Морской бой, что ли?

– Да щас!

Мы – я, Алва и Си У – и правда играли в морской бой, удобно рассевшись на диванах, на порядочном расстоянии от промискуитетных вечеринок братств, но об этом же не обязательно всем рассказывать, верно?

– Жесткая, говоришь, игра? Что же, я готов бросить тебе вызов хоть сейчас. – Взгляд его синих глаз пригвождает меня к креслу, и мое сердце замирает.

Отступись, Грейс! Вспомни о дофамине! Хватит баловаться с огнем! Однако иррациональная часть моего мозга жаждет порвать Говарда в клочки.

Цель игры? Да никакой, если не считать целью желание напиться в стельку.

Правила игры? Одно-единственное: участники по очереди рассказывают о том, чего с ними никогда не случалось, а остальные должны выпить, если у них самих подобный опыт был.

– Придется заказать еще коктейли, – говорит Мэтью.

– Предупреждаю, ты выползешь отсюда на четвереньках.

– Ничего, я рискну. – Он встает в знак того, что вызов принят, но я его останавливаю:

– Сама схожу. Моя идея – мои правила.

Две минуты спустя возвращаюсь к столику с тяжелой бутылкой и двумя хрустальными стаканчиками.

– «Джек Дэниэлс»? Сахарный Пончик собрался играть по-крупному?

– Говард, я заставлю тебя пожалеть о каждом случае, когда ты так меня называл, – одариваю его лучезарной улыбкой.

Сажусь, отвинчиваю пробку и разливаю виски по стаканам.

– Эй, полегче, – говорит Мэтью, увидев размер порций виски. – Хочешь отправить нас в алкогольную кому?

Изображаю триумфальное выражение лица, – мол, победа у меня в кармане.

– Ты всегда можешь капитулировать, Говард.

В ответ он берет свой стакан и опрокидывает в рот, пожирая меня глазами.

– Что это было?

– Пробный заезд для разогрева мотора. Начинаю я.

Не возражаю и вновь подливаю в его стакан столько же.

– Постарайся играть честно.

– Я всегда честен, Митчелл. И жду от тебя того же.

– Ну конечно.

Он на миг задумывается:

– Мне ни разу не изменяли моя бывшая или мой бывший.

Вот хитрец! Сформулировал так, чтобы определение подходило и ко мне, хотя я сильно сомневаюсь, что он бисексуален. Поправочка. Я заранее знала, что так будет. Подмывает соврать, но я молча пью.

– Ага, теперь понятно, почему ты ненавидишь фильмы о любви. И кто же был этот мерзавец?

Ого! Говард только что назвал мерзавцем моего бывшего. Сто баллов на его счет.

– Не отвлекайся, пожалуйста. – Поднимаю стакан и тычу им в Говарда. – Моя очередь. Я ни разу не обидела своего студента или студентку.

– Не было у тебя никаких студентов! – протестует он.

– Детали.

Жду, что он станет отрицать, но он пьет.

– Честная игра. Ценю.

– Ты удивишься, но речь вовсе не о тебе. – Он качает головой и щурится.

– Здравствуй, старый добрый Говард.

Он долго смотрит на меня, прежде чем заговорить:

– Если бы я нацелился на тебя, то признался бы. Я задавал тебе сложные вопросы потому, что ты хлопала ушами на лекциях. И поступал бы так с любым другим студентом. Я совершил кое-что похуже, если уж на то пошло, из-за чего теперь не преподаю. И я никогда не уклонялся от ответственности.

Этот его сухой и серьезный ответ несколько пошатнул мою убежденность.

– И что же ты сделал?

Жду, что он увильнет, но Мэтью отвечает:

– Избил студента, который вместе со своим папашей сделал потом все, чтобы меня вышвырнули пинком под зад.

Чего?! Мэтью Говард, Идеальный и Безупречный, избил студента? Новость сродни уходу Джона Леннона из «Битлз» или выигрышу президентской гонки Дональдом Трампом.

– За что ты его избил?

– Мой ход. – Он наполняет стаканы, осаживая меня взглядом. – Я никогда не испытывал влечения к человеку, которого ненавижу.

Вот дерьмо! Он классно играет.

Не дожидаясь моей реакции, Мэтью запрокидывает голову и пьет. Миг спустя я делаю то же.

– Два дополнительных балла за честность. Не думал, что ты признаешься.

Плохо же он меня знает, если надеется надуть. Кстати, а на кого, собственно, направлено его влечение? Отгоняю непрошеную мысль, обнаружив, что мне сильно не нравится думать о влечении Мэтью к другой женщине.

– Знаешь, скольких людей я ненавидела за свою жизнь? Если бы начала перечислять, сидеть бы нам тут до утра, – уточняю я, намекая, что дело вовсе не в нем.

– Не сомневаюсь. – Мэтью улыбается. – На своей шкуре испытал, какая ты стерва.

– Я ни разу не хотела затащить в постель свою студентку или студента.

– И вновь вынужден напомнить, что у тебя нет и не было студентов ни мужского пола, ни женского. Так играть нельзя, – предупреждает он, а я невинно улыбаюсь.

Виски ударил мне в голову, огнем плещется в желудке. Почему мне интересно, бывали ли у него эротические мысли насчет студенток? Ситуация выходит из-под контроля. Говард не пьет, и я, сама не знаю почему, испытываю тень разочарования.

– Я ни разу не занимался сексом втроем.

Приподнимаю стакан, потом опускаю, не выпив. Игра принимает крутой оборот, но кто я такая, чтобы сдаваться?

– Я ни разу не встречалась с женатым, замужним или помолвленным человеком.

Честно говоря, я думаю, что Мэтью выпьет, но он говорит:

– В этом городе четыре миллиона женщин – не вижу необходимости становиться пошлым любовником. Не мой стиль.

– Поражена до глубины души.

– Я ни разу не занимался сексом в публичном месте. – На его губах появляется кривая, коварная ухмылка, и он пьет.

– Профессор! – восклицаю я. – А в университете вы казались таким ханжой!

– Вопреки твоим предубеждениям, у меня была жизнь за пределами кампуса. А что ты? Не пьешь?

– Пас. – Я задумываюсь, формулируя фразу. – Я ни разу не пробовала наркотики, даже самый невинный косячок.

Оба не пьем. Мэтью отводит взгляд. До сих пор его проклятые синие глаза буравили мою физиономию, теперь же они лихорадочно мечутся по залу, словно ему… не по себе?

– Я никогда не видел и не изображал стриптиза, – говорит он, возвращаясь, похоже, к более легким темам.

Я не пью, и он хмурится:

– Господи, ну и скучища! Твой беглый женишок, видимо, был святым. Может, секстинг? Какие-нибудь грязные забавы?

– Мы были вместе еще со школы! – защищаюсь я. – Расстались, когда я перешла на второй курс. Короче, обретались далековато друг от друга.

– Именно поэтому ты должна была заниматься виртом!

Качаю головой, раздраженная грязными инсинуациями.

– Я никогда не желала страданий тому, кто заставил страдать меня.

Да, сурово, но мне хочется узнать его получше. Первая выпиваю, Мэтью тоже. Потом выпивает второй раз.

– Это случилось дважды, – поясняет он. – С двумя разными людьми, и оба заслуживают упоминания.

– Оба тебя обидели? – интересуюсь я, одурманенная алкоголем.

Мэтью кивает:

– Скажем так: сделали все, чтобы поломать мне жизнь.

Открываю было рот, потом захлопываю, не зная, что сказать. Меня удивляет эта внезапная откровенность. Он мотает головой, словно отгоняя дурные мысли.

– Я ни разу никому не сказал: «Я тебя люблю», – выдает он, и его стакан остается на столе.

Недоуменно моргаю, а затем хохочу:

– Послушай, это такое банальное клише!

– Пусть клише, но это правда.

– Что, никогда-никогда? Ни единого малюсенького «люблю тебя»?

– Ты пьешь или пропускаешь?

К сожалению, я-то говорила это засранцу Маркусу под всеми соусами. Опорожняю стакан и морщусь от подступающей тошноты.

– Твоему бывшему?

Киваю.

– Что он выкинул?

Недолго думая, говорю чистую правду:

– Изменил мне с моей лучшей подругой, а когда я об этом узнала, ушел к ней. И, – поднимаю указательный палец, – вишенка на торте: в прошлом году они поженились.

– Вот ведь скоты.

– Да уж, Маркус – верховный король скотов.

Не знаю, то ли это старая обида, то ли «Джек Дэниэлс», но что-то подступает к самому горлу, и мне приходится сдерживаться, чтобы на лице не отразилось отвращения.

– В любом случае, с моей точки зрения, эти слова сильно переоценены.

– В смысле?

– Кто угодно может их сказать. Они настолько затасканы, что лишились всякой ценности.

Понимаю, что не следует, но все равно спрашиваю:

– И что же сказал бы вместо «Я тебя люблю» профессор, постоянно декламирующий любовную лирику?

Мэтью пристально смотрит на меня, а я на него, и почему-то мое сердце дает сбой, словно от икоты. Это совсем-совсем неправильно.

– Не нужно ничего говорить, Митчелл, любовь надо доказывать практически. Например, покупать еду, которую сам терпеть не можешь, но любит она, для того чтобы обрадовать ее. Соглашаться смотреть дурацкий фильм, чтобы она посмеялась. Отправляться через полгорода пешком, потому что она больна или ей плохо или просто грустно. Когда выкидываешь все свои галстуки, если она ненавидит галстуки, или красишь дом в розовый, потому что ей нравится розовый. Когда готов пересечь ради нее полстраны или разбить свое сердце вдребезги, лишь бы не разбить ее… Вот это, по-моему, и есть истинное признание в любви, а не брошенное второпях «я тебя люблю», засаленное привычкой и ничего, если уж всерьез, не стоящее.

Так. Вот теперь мое сердце действительно обезумело. Да, да, он козел, манипулятор, обманщик, но целое мгновение мы не можем отвести друг от друга глаз, и каждая клеточка моего тела просит никогда больше с ним не ругаться.

– По идее, сейчас твоя очередь. – Мэтью откашливается и отводит глаза. – Однако ты уже пьяна, да и я тоже. Надо выходить и вызывать такси, здесь нет сигнала.

– Но еще непонятно, кто выиграл, – протестую я, проваливаясь в мягкие объятия кресла, сонная и оцепеневшая от алкоголя.

Мэтью встает, подходит ко мне. Его рука случайно касается моего плеча. Он очень странно смотрит на меня. Никогда прежде он так на меня не смотрел. С нежностью, что ли?..

– Это естественный итог всех наших споров, Митчелл. Подозреваю, мы цапаемся больше ради самого процесса, а не для того, чтобы действительно взять верх.

И он уходит платить по счету.